пятница, 28 января 2000 г.

Владимир Соколов: "…Овдовевшая песня жива"

Прошло три года, как 24 января ушел из жизни выдающийся русский поэт Владимир Николаевич Соколов, истоки жизни и поэтического таланта которого - в небольшом тверском городке Лихославле. Здесь, во многом благодаря его сестре прозаику Марине Соколовой, еще очень многое напоминает о его пребывании на этой земле. И не только знаменитый соколовский дуб, возвышающейся на воспетой поэтом улице Озерной, но, наверное, лихославльские лопухи, замеченные некогда Анатолием Передреевым. ...Но и, конечно, друзья, поклонники поэзии Владимира Соколова, которых здесь за это время перебывало, быть может, даже больше, чем в последнее десятилетие его жизни. У многих, как, например, у поэтессы Тамары Жирмунской уже появились и замечательные стихи - "Лихославль", опубликованные в последнем номере журнала "Юность". Свои воспоминания о поэте написали поэтесса Лариса Румарчук, муза поэта Эльмира Соколова-Славгородская и другие.

А в понедельник, когда в Москве в Центральном доме литераторов шел вечер памяти Владимира Соколова к его родной сестре прозаику Марине Соколовой в Лихославль вспомнить поэта приехали его друзья и поклонники. Среди них были профессор, завкафедрой русской литературы ХХ века Литинститута им. М.Горького Владимир Смирнов, редактор журнала "Русская провинция" Михаил Петров, преподаватель словесности Тверского колледжа культуры Сергей Парфенов. Вспоминали о своих встречах с поэтом, о значении и месте его величественного поэтического дара в современной русской культуре, читали его поэзию и слушали... В этот день неизвестные стихи Владимира Соколова, впервые опубликованные "Русской провинцией", звучали по радио "Маяк"...

Вновь распахнулись просторы Тверские

Передо мной. Зеленеют луга.

Да, по дороге в края дорогие

Долго моя не ступала нога.

Вот они ивы... В веселую зелень

Ярко одели их летние дни.

Знаю: в далеком, далеком апреле

Первый мой крик услыхали они.

Вот этот дом. Частокол огорода.

Свесилась ивы зеленая прядь.

Здесь — моя первая в жизни дорога

Где-то последняя будет лежать...

1945

Но живо слово поэта, как живы и песни основателя литературной семьи Соколовых-Козыревых Михаила Яковлевича Козырева: "Недотрога", "Газовая косынка", "Называют меня некрасивою". Но ведь и Владимир Николаевич Соколов писал песни, многие из которых стали известными, а некоторые известными в узких писательских кругах. Часто Владимир Соколов вместе с Юзом Алешковским, который работал (точнее сказать, был просто "оформлен" на это место как друг, дабы его не обвинили в тунеядстве, как Иосифа Бродского) его водителем, придумывали шуточные песни, можно сказать, "политические", но в них было очень много уникальной достойной самоиронии. Им принадлежит своеобразная "литературная обработка" знаменитой лагерной песни "Товарищ Сталин, вы большой ученый...", вошедшая в шестидесятые через тонкий ум двух поэтов.

Из того же ряда и это стихотворение, озаглавленное просто - "ПЕСНЯ", написанное Владимиром Соколовым в самом начале 1960-х годов, бывшее очень популярным в кругу писателей, но никогда не печатавшееся.

Владимир КУЗЬМИН.

ПЕСНЯ



Но я себя смирил, становясь на горло собственной песне.



Жил на свете Есенин Сережа,

С горя горького горькую пил.

Но ни разу на горло Сережа

Песне собственной не наступил.



Вся Россия была на подъеме.

НЭП катился отчаянно вспять.

Где же кроме как не в Моссельпроме

Было водку ему покупать.



А великий поэт Маяковский

В это время в Акуловке жил.

И не то чтоб "особой московской"

Муравьиного спирта не пил.



Он считал, что эпохе подперло,

Без него не помрет капитал.

Песня плакала. Он ей на горло

То и дело ногой наступал.



Это было и грубо и зримо,

Как сработанный водопровод.

Что на той на трубе на любимой

Наш Сережа висел без забот.



Ну а песня, а песня, а песня,

Овдовевшая песня жива.

И поет ее Красная Пресня

И Акуловка вся и Москва.



Знать недаром, вскочив с катафалка,

Спел Сережа, развеяв печаль:

Вот себя мне нисколько не жалко,

А Владима Владимыча жаль.

Вот себя мне нисколько не жалко,

А Владима Владимыча жаль.


Публикация из архива М.Н.Соколовой.


© Кузьмин В. Владимир Соколов: «Овдовевшая песня жива» // Тверская Жизнь. 2000, 28 янв.

И дольше века длится Пушкин,

или Воспоминание о дне рождения Пушкина в Торжке 6 июля 1999 года

Ушел в прошлое год 200-летнего юбилея Александра Пушкина, отзвучали торжественные речи, залпы салютов и даже краска на фасаде дома Вульфов в берновском парке уже успела поблекнуть. Великий и простой Пушкин стоит на пороге своего третьего столетия, и ничуть не постарел... А, напротив, успевает всюду, превратившись в удачную сферу вложения капитала. Как и двести лет назад - не книг своих, конечно же, а сплетен - теперь телевизионных анекдотов, пошлых небылиц о личной жизни и легкомысленных интерпретаций голливудской киноиндустрии.

Теперь герои "Онегина" вальсируют под "Амурские волны", а Татьяна напевает "Ой цветет калина в поле у ручья...". А обитатели сети Интернет встречаются с "Тайными записками Александра Пушкина" в исполнении порнографа Армалинского чаще, чем с легкой пронзительной пушкинской строкой. Разумеется, все это досадные издержки современности, которые, к сожалению, иногда на целые десятилетия застилают туманом лжи просветленные лица гениев. Но эта их судьба - у них хотят либо отобрать, либо своего добавить.

Нам, тверитянам, не ради квасного патриотизма смею утверждать, а по причине своей простой любви к отечесткому, Александр Пушкин ближе, причем именно на этой "скудной", как заметила Анна Ахматова, земле. Окажись любой из обитателей тверского края, скажем, в Пушкиногорье, там - у самых, быть может, истоков Пушкина - не почувствовал бы он такой степени близости к Александру Сергеевичу, как на Верхней Волге, у начала трех рек. И не по собственной воле, не из-за особенного похвального стремления понять и принять явление "Русского гения"... В силе родной земли, в неиссякаемом напряжении пространственного братства заключена тайна этой любви.

Наверное, все это можно объяснить проще или еще сложнее, научно - эффектом младенческого запоминания. Уже у истоков сознания русского человека мерцает образ Пушкина, трепещет кинолентой разноцветных воспоминаний сквозь мир его сказок. И если никогда больше рука его не перевернет страницы пушкинских книг, то теперь только одно имя, повторяющееся в пространстве человеческой жизни, звучит как магическое заклинание и парадоксально содержит в себе всего Пушкина.

Ранним утром 6 июня 1999 года мы оказались в Торжке и, разумеется, не случайно - по поводу Пушкина. Ничего особенного ожидать не приходилось. Мы знали, что праздники, если какие и намечались, завершились еще вчера, а сегодня шумело Берново. Там несколькими неделями раньше началась работа. Едва ли не все сотрудники Тверского объединенного музея выехали под Старицу и в необычном для размеренной жизни музейщиков аврале монтировали композицию. А сейчас уже экскурсанты выстроились в длинные очереди к дворянскому дому, где еще пахло современно - краской, лаком и просто строительным мусором, как в любой новостройке...

Торжок был другим. Под ярким утренним солнцем почти незаметна заброшенность архитектуры древнего города. С высокого вала у подножия Борисоглебского монастыря, заросшего кустами сирени в самом цвету и оттого залитого ее духмянным ароматом, виден город по обе стороны от Тверцы. По одну - древний, но, как бы и новый, так как солнце слепит глаза и не видно - ни покосившихся заборов, ни черных куполов без крестов, ни серых монастырских стен, а только - плывет над землей величественный силуэт по пышным облакам сирени. По другую сторону хорошо освещен город новый, но как бы и старый - из серых квадратов, среди которых почему-то и сирень еще не зацвела.

Вслед за нами взбираются на макушку вала два паренька - резво и легко на велосипедах. Мы устроились здесь же для легкой трапезы и наблюдаем, как умело они режут огромные охапки увядающих под солнцем цветов. Интересуемся - зачем? Оказывается - все тому же Александру Сергеевичу и его случайной-неслучайной приятельнице - Анне Петровне Керн. Едут к ней - на Прутненский погост... Теперь и прибежище "чудного мгновения" обрело вид первоначальный - восстановлен камень с крестом. А как же Пушкин, а как же его романс? А разве это не его слова угадываются в едва заметном шорохе листвы...

К полудню добираемся с друзьями до соседнего храма. Кажется - рукой подать. Но, выбрав дорогу близкую глазу, а не привычную для новотора, надолго задерживаемся в пути, устаем.

В храме - закончилась служба, батюшка что-то рассказывает прихожанам о борьбе с сельскохозяйственными вредителями - объясняет, как, не нарушив божественных заповедей, уничтожать их, отвечает на вопросы. Людей в храме не так уж и много, но сразу заметно, что все свои - друг друга хорошо знают, а оттого видно, как отмечают разными взглядами появление незнакомцев. Ставим свечки, крестимся, покидаем храм. Остается странное ощущение: на мгновение перенеслись в мир, где Пушкин, примелькавшийся в праздничной суете, хотя и не столь заметной в этот день в Торжке, отсутствует.

Вновь по незнанию самой дальней дорогой направляемся к Борисоглебскому монастырю, хотя - спустись вниз с холма и до него рукой падать. Долго плутаем, есть время помолчать, наблюдая за размеренной жизнью новоторов... Монастырь в таком же запустении, лишь кое-где заметны следы возвращения иноков.

На обратном пути заглядываем в дом Олениных. Здесь все по-прежнему - почти ничего не изменилось, постоянная экспозиция была открыта двадцать лет назад, в 1979 году. Приветливые сотрудники музея рассказывают о бесконечных трудностях, благодарят местного предпринимателя, который помог обновить у входа схему "Пушкинского кольца". Конечно, удручает всюду сквозящая бедность, заметно, что все здесь давно ждет обновления, иногда реставрации, да и подходы к музейному делу за два десятилетия сильно изменились, и видно, что русские, в частности тверские музейщики, за новациями в этой сфере не поспевают. Зато, вопреки всему, радуют непосредственность и интерес, с которыми группа молодых "пушкинистов" задает вопросы экскурсоводу, располагаясь неформально, кто лежа, а кто сидя на паркетном полу.

К вокзалу направляемся мимо бывшей гостиницы Пожарского. Ныне говорят, что это вовсе и не дом добросердечных Пожарских. Потому, вероятно, чтобы совесть не мучила, гладя, как догнивают его руины под открытым небом вот уже который год. Отстаю от своих спутников и сквозь строительный мусор пробираюсь в то, что осталось от здания. С трудом пытаюсь представить его былую обстановку, как спускается по лестнице в чепце и халате, проходит через колонны с подсвечником в руках его прежняя и, наверное, единственная хозяйка. Внимательно оглядываюсь, и, к удивлению, кроме следов разрушения и запустения не нахожу привычных в таком случае иных, не очень приятных, примет человеческого существования...

Усталые возвращаемся домой. Откуда-то из полупустого и тихого на протяжении нашего недолгого путешествия города собирается к вокзалу народ - шумит каждый о чем-то своем, и ни слова нельзя расслышать о Пушкине. Но прислушиваешься и понимаешь, что ведь и его тоже, пушкинский голос, несется сейчас над еще горячими от дневного пекла улицами Торжка.

И только здесь в этой жизненной вечной суете осознаешь вновь его - поэта - величие и приземленность. День, два, год... Проходит век, а Пушкин остается, длится, пока льется над этой землей милая и понятная сердцу и уму русская речь.

© Кузьмин В. И дольше века длится Пушкин, или 6 июня 1999 года в Торжке // Тверская Жизнь. 2000, 28 янв.

среда, 19 января 2000 г.

По тропам Русской Венеции

ВИКА, № 3: вышневолоцкий историко-краеведческий альманах / ред. Р. Матюнин. Вышний Волочек, 1999, 96 с., 1000 экз., без ISBN.


Интерес к истории родного края у тверитян не угасает, а, напротив, входит в постоянное русло многочисленных краеведческих изданий - альманахов, журналов и сборников, которых становится все больше.

"ВИКА" - третий выпуск вышневолоцкого историко-краеведческого альманаха, который издается в Русской Венеции по инициативе краеведа Р. Матюнина и группы историков-энтузиастов. Два предыдущих выпуска уже, можно сказать без преувеличения, стали библиографической редкостью. Не только потому, что информация о родном крае привлекает внимание волочан, но и, быть может, прежде всего благодаря высокому научному уровню издания, выходящего в глубине провинциальной России.

Третий номер "ВИКИ", как и прежние, до предела насыщен новой или по разным причинам забытой информацией, в том числе иллюстративной - фотографиями, картами, схемами, и библиографической. Вообще научный аппарат сборника строится тщательно и аккуратно, и это не удивительно, среди его авторов - не только самодеятельные краеведы, но преимущественно профессионалы - историки, искусствоведы, архивисты.

Центральной публикацией книжки, на наш взгляд, стало исследование кандидата искусствоведения Владимира Мельникова "Н.К.Рерих и Вышневолоцкий край" - подробное, но в то же время легкое для восприятия по простоте своего языка и композиции. Автору, быть может, впервые удалось привести в определенную систему все то, что уже было известно о пребывании Рериха на Тверской земле, а так же разыскать целый ряд новых фактов.

Нельзя обойти вниманием и совместное исследование аспирантов ТвГУ Елены Пушай, Ирины Рождественской и заведующего информационно-энциклопедическим сектором архивного отдела администрации Тверской области Гария Горевого "Парки дворянских усадьб". Оно стало результатом нескольких лет работы - комплексных экспедиций преподавателей Тверского государственного университета.

Оказывается и достаточно хорошо разработанная в книгах, буклетах и статьях тема "Художники на академической даче" еще таит в себе множество интересный фактов, а то и открытий - статья научного сотрудника Государственного Русского музея Юрия Епатко об имении Волковы-Манзей в Березках.

Не могу не сказать несколько слов и об оформлении сборника: скромном, по возможностям районной типографии, но и художественно выдержанном в едином стиле.

Аккуратная книга. Приятная книга. Наконец, ценная книга тверских краеведов... Ее будет с удовольствием и пользой читать несколько поколений тверитян - бродить и уходить в неведомые дали родной истории по тропам Русской Венеции.

© Кузьмин В. По тропам Русской Венеции [рецензия, «ВИКА», Вышний Волочек, 1999] // Тверская Жизнь. 2000, 19 янв.

среда, 12 января 2000 г.

Зимняя сказка Марины Соколовой

Соколова М. Н. Где живет добрый пес Джек? Повесть-сказка. Тверь: Русская
провинция, 1999, 48 с., 1000 экз., ISBN 5-87266-044-8.
К сожалению, за редким исключением, в последние годы тверские авторы и издатели уделяли недостаточно внимания самым взыскательным читателям - детям. Тем приятнее держать в руках удивительно добрую зимнюю сказку прозаика Марины Соколовой "Где живет добрый пес Джек?", любовно изданную "Русской провинцией" Михаила Петрова и проиллюстрированную художником Сергеем Даниленко.

Наверное, никто более точно до сих пор не сказал о достоинствах детской прозы Марины Соколовой, как выдающийся русский писатель Всеволод Иванов: "...Легко заставить человека заплакать, а вот рассмеяться от души, из самой глубины сердца - гораздо труднее. Марине Соколовой это удается...". Но почему удается?

...Действие ее последней книги происходит в городе Озерске, в деталях описания которого легко угадывается родной для писательницы Лихославль. Действительно, фантастическое и реальное в мировосприятии писательницы неразделимы. Герои "...Джека" - добрый пес, Черная Крыса, девочка Роза, Сорока, даже молнии, красавица Шаровая и обыкновенная, и многие другие - приходят в реальный современный мир... И как всегда в этом современном мире сталкивается зло и добро, ненависть и любовь... Только юным взглядом все это можно увидеть несколько иначе - более оголенно и отчетливо.

Прозрачная художественная условность - это сила, способная уничтожить бесконечное множество тех условностей и всяких недоговоренностей, полуправды и оголтелой лжи, которые подстерегают нас во "взрослом" мире. Кстати, эти аллюзии из злой реальности врываются в текст уже на первых страницах. Черная Крыса замыслила "перестройку" душ и умов жителей тихого, заснеженного Озерска. Она захватила его сердце - библиотеку, прячет хорошие книжки, а ее помощницы, серые мышки, правят бал на телевидении, в газетах и издательствах... В борьбу с ними и вступает добрый пес Джек, давно поселившийся на Зеленом острове посреди Синего моря, где он работает спасателем и учит этому нелегкому труду дельфинов. К нему вскоре присоединяется и смелая девочка Роза, отправляющаяся в далекое путешествие вместе с Ветром и Сорокой, чтобы спасти свою бабушку от простуды и привезти ей к чаю спелой малины...

Не правда ли занимательный сюжет? И не только... Язык повествования, доступный и простой, удерживает у этой книжки не только юного читателя. Почему? Вероятно, все по той же причине, отмеченной некогда Всеволодом Ивановым. Быть может, так влечет в ее стилистике подчеркнутая добрая ироническая манера. Марина Соколова и в жизни, не смотря на все пережитое, не унывает и поэтому верит в то, что даже Черная Крыса может побелеть... Что же! Доверимся художественную опыту писателя и прочитаем эту добрую сказку, в которой хорошие книжки так быстро и просто превращают злых в добрых.

© Кузьмин В. Зимняя сказка Марины Соколовой [рецензия, М. Соколова «Где живет добрый пес Джек?», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 2000, 12 янв.

вторник, 11 января 2000 г.

Поезд ушел, а мне он не нужен

Поезд - иди, куда шел.

Я приготовлю кофе на ужин,

Сяду одна за стол.

...Это небольшое стихотворение Марины Соколовой, быть может, метафорически очень точно передает мироощущение художников, произведения которых составили сборник "Приемлю жизнь, как благодать".


Приемлю жизнь, как благодать: стихотворения. Тверь: Русская провинция, 1999, 96 с., 1000 экз., ISBN 5-87266-046-4.


Книга вышла из печати в последние дни декабря 1999 года, который, как известно, был объявлен ООН "Годом пожилого человека". Издание осуществлено на средства Тверского областного фонда социальной поддержки, а его авторы - люди, которым далеко за... ...Неважно сколько, потому что этот возрастной ценз лишь совершенно условный признак, по которому на самом деле невозможно правильно судить о творческой или жизненной состоятельности "непрофессиональных", как сказано в предисловии, литераторов. Последнее утверждение редактора тоже не совсем верно: иные "самодеятельные" авторы из 21-го участника сборника, Нинель Бархатова (г.Кимры), Алексей Мальцев (Рамешковский р-н) и др., давно воспринимаются поэтами с состоявшейся и признанной литературной судьбой.

Конечно, в этой поэзии очень много горячей жизненной правды уходящего века - войны (Н. Архангельский, В. Борзов, Е. Шлякова, А. Шоричев, А. Рыжова и др.), насилие, боль утрат и радость побед. Но историческое воспринято в таких стихах слишком остро и лично, до предела персонифицировано. Холодный эпический пафос чужд поэзии горящего сердца и тревожной души.

Прошла гроза.

Преобразился

Простор лугов,

Простор полей.

Густой волною

Заструился

Чудесный запах тополей.

Весь воздух - сладкие настои,

Что только в сказках на столах.

И в лужах небо голубое

Отражено, как в зеркалах...

("После грозы", Е. Шлякова).

...Зеркала - образ символичный для этой книги. Кто-то, заглянув в них, не увидит ничего, кроме морщинистого отражения - "Уж голова покрылась серебром / И зеркало не привлекает взоры..." (А. Смирнова), " Мы относили красивые лица / Ныне они из морщин..." (М. Соколова). ...А вот если заглянуть глубже - за зеркала: "...Но не сумели жизни невзгоды / Души сделать старей" (М. Соколова) или "Мне печали сердца не остудят - / Может, стану в чувствах поскупей. / Но любовь всегда была и будет / Бесконечной песнею моей" (Т. Шлудякова). Примеры неугасаемого жизнелюбия можно долго черпать из небольшого сборника стихов пенсионеров. Поэтический мир этих чутких людей очень точно передает те свойства действительности, на которые младшие поколения, оглушенные бешеным ритмом современной жизни, все чаще не обращают внимания. Тем приятнее осознавать и насыщаться светлой уверенностью, когда отважные старики видят сквозь пыль человеческой смуты в последний год ХХ века, такие горящие звезды и звездочки...

Когда невзгоды угрожают

И жизнь труднее вновь и вновь,

Меня три звездочки спасают:

Надежда, вера и любовь...

...Жизнь лишь тогда сполна оценишь

И одолеешь бедствий рой,

Когда надеешься и веришь

И очень любишь мир земной.

("Мои звездочки", А. Рыжова).

© Кузьмин В. Поезд ушел, а мне он не нужен [рецензия, «Приемлю жизнь как благодать: стихи», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 2000, 11 янв.

четверг, 6 января 2000 г.

Глубокий взгляд Евгения Сигарева

Сигарев Е. И. Честь имею: стихи. Тверь: ТОКЖИ, 1999, 176 с., 500 экз.,
ISBN 5-85457-153-6


"Честь имею" - первая вышедшая в Твери поэтическая книга известного российского поэта, организатора литературной жизни провинции Евгения Сигарева, обосновавшегося на верхневолжской земле три года назад.

За короткое время Евгений Сигарев стал кумиром молодых тверских поэтов и преимущественно поэтесс. Многие из них обязаны ему первыми публикациями в тверских газетах, в журнале "Русская провинция", в альманахе тверского отделения СП РФ "Тверь". Воспитанники поэта и критика ждали его новой книги с особым нетерпеньем... И уже при первом знакомстве со сборником стало очевидно: дурная тверская традиция, когда местные литературные учителя замолкали на долгие годы, теряя доступ к божественному в поэзии, и предпочитали "учительствовать", наконец, разрушена благодаря яркому примеру поэта и учителя поэтов Евгения Сигарева.

Главное качество поэзии Сигарева - профессионализм в самом широком смысле этого слова. ...И в собственно поэтическом - в тщательном отношении к художественной ризе стиха, его форме, и во взыскательном выборе его темы, и в особенностях нравственной позиции автора и лирического героя... Надо сказать, что это качество абсолютно несовременно в эпоху большого литературного дилетантизма, свойственного постмодернизму. Интересно, что свою поэтическую и жизненную "отсталость" поэт прекрасно "осознает" (стихотворения "Избушка", "Белый вальс" и др.) и даже не сопротивляется той же старомодности названия сборника, данного книге ее редактором.

Прости мне,

Офицерское гусарство,

Воздавшее от первого лица

За честь - полжизни,

За любовь - полцарства,

Всего себя - за правду до конца.

Простите мне,

Фонтаны Петергофа...

...Теперь не въехать в Лету без билета,

Бессилен бег легчайшего пера.

В поэзии -

Пора кордебалета,

Переизданий клановых пора...

(Гусарство).

...Это оправдание - не только красивая поэтическая формула, но и серьезная гражданская декларация, угол зрения автора на окружающий его мир. И даже если острый гражданский пафос в пейзажной или любовной лирике Сигарева растворяется более приземленными чувствами и эмоциями героя, то в интонации любого стихотворения всегда остается некая доля внутреннего оценочного максимализма. Очень важно, что всякое сравнение, метафора несут у Сигарева точную и прямую нравственную оценочную информацию. Это свидетельства большого практического опыта и пришедшей уверенности в том, что первозданные эмоции и чувства должны быть осмыслены, как бы проверены сторонним наблюдателем. Отрезвляющий опыт жизни довлеет в каждой поэтической фигуре такой поэзии. Вот, например, образ "угасшей" по непреодолимому сценарию жизни провинциальной актрисы - той самой, которая некогда десятки раз воскресала вопреки воле Шекспира в роле Джульетты ("Театральных окраин звезда"), или смутное и недолгое явление в реальность васнецовской Аленушки... Такое вечное трагическое противоречие жизни и ощущений от жизни воплотил в себе емкий образ из стихотворения "Следы"...

...Я по твоим следам шагаю,

Я берегу твои следы.

...Следы меня к тебе уводят,

Но не ведут тебя ко мне?

...Твои глаза уносят небо,

А на земле - следы, следы...

Но, пожалуй, наибольший читательский интерес вызовет часть книги, в которой собраны стихи, запечатлевшие рукой талантливого пейзажиста приятные взору и милые сердцу уголки Тверского края, хотя, к сожалению, по беззастенчиво грубой воле редактора не все тверские стихи, печатавшиеся ранее в периодике, вошли в сборник... Вообще в пейзажной лирике, одном из самых сложных жанров, за последние пятнадцать лет тверская поэзия очень многое потеряла. Тверские приметы подчас проникали в стихи нарочито искусственно, выдавая своей художественной неловкостью неудачное воплощение социального заказа. Евгений Сигарев, напротив, следует лучшим традициям пейзажной лирики от Сп. Дрожжина до В. Соколова. И его естественный интерес к деталям тверской действительности легко воплощается в поэтические образы: "От наветов придворной плутни / Приютил посконный уезд /На погосте деревни Прутни / Православный могильный крест...".

При всей внешней продуманности поэтического мира Сигарева, ему легко удается воплотить в слове ускользающую эмоциональную ткань эпохи рубежа веков, для чего необходимо обладать безупречным и глубоким поэтическим взглядом. Не удивительно, что во всем этом политическом и человеческом бедламе, от которого уже невозможно скрыться и под тенью берез, вдруг мелькнул под финал сборника блоковский образ столетней давности...

Сгорает век. Счета оплачены.

Но уцелев в его огне,

"Девичий стан, шелками схваченный",

Все так же движется в окне...

Конечно, суметь разглядеть этот стройный стан - теперь уже и сквозь туман десятилетий - мог только настоящий поэт.

© Кузьмин В. Глубокий взгляд Евгения Сигарева [рецензия, Е. Сигарев «Честь имею», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 2000, 6 янв.

вторник, 4 января 2000 г.

Послеледниковый период: обозрение тверской литературы 90-х годов

Еще не забыто то замечательное время, когда тверская литература будто бы струилась журчащим ручьем, набиравшим свою силу. Появлялся автор за автором, книга за книгой, журнал за журналом, альманах за альманахом. И в сердцах многих поселилась нечаянная надежда, что вот-вот родятся свои Михаилы – Булгаковы и Щедрины.

Но взамен Михаила Афанасьевича явился ловкий литературный клипмейкер Виктор Куликов и дописал "Мастера и Маргариту". А Михаилом Евграфовичем стали называть Евгения Борисова – не в шутку, а всерьез ежегодно на вручении Салтыковской премии.

Е. Борисов и В. Куликов – только два, разумеется, не самых главных писательских типа, оказавшихся в центре литературной жизни Твери в последнее десятилетие, но у них много общего. Это – литературная чичиковщина... В. Куликов зарабатывал романами об убийстве и убийцах Влада Листьева, литературной мертвечиной – сиквелами. Е. Борисов, двадцать пять лет просидевший во главе местного писательского союза – предпочел творчеству литературный официоз. За последние десять лет, перефразируя Ламартина, тверские литературные Боги пали, но троны освободить не захотели. Быть может потому, что не они нужны творческим людям. ...Король голый, а его свита ослеплена белизной листа на его рабочем столе.

Итак: послеледниковые ручьи тверской литературы... Начнем с окольного, может быть, самого нелегкого из них. Когда-то калининские писатели издавались преимущественно в Москве. Этот путь, хотя и не без препятствий, оказывался самым прямым. Теперь Москва далека от провинции. Но при всем столичном литературном разнобое и сейчас напечататься в "центральном" журнале, издательстве – значит получить определенный знак качества. Лишь единичных публикаций в далеком прошлом в них удостаивались А. Гевелинг ("Наш современник") и Е. Борисов ("Юность" Б. Полевого), чаще печатался талантливый прозаик Эдуард Хозяинов, неожиданно оставивший литературу в конце 80-х годов, но более всего – М. Петров. Сейчас даровитые тверские художники стали постоянными авторами "Москвы" (Ю. Красавин), "Нового мира" (Е. Карасев). Недавно подборка стихов Л. Соломоновой (Ржев) вышла в "Нашем современнике".

Конечно, местная литература, быть может, дала гораздо больше значительных имен за десятилетие. Но звучать сильно и всякий раз с новизной, как этого хочет столица, не пропадая с литературной поверхности, на которой часто штормит, смогли немногие: поэт Карасев, прозаик Красавин, редактор Петров. Здесь не обойтись без упоминания В. Юдина – вызывающей споры фигуры патриотической критики. Все-таки остались недооцененными рассказы В. Кириллова, вынужденного по долгу, но не по призванию, отдать дань публицистике и именно с этим "другим" жанром выйти к широкому читателю. Преимущественно переориентировалась на московские детские издательства Гайда Лагздынь. Впрочем, Лагздынь как писатель и "родилась" в столице. Труднее пришлось ее коллеге по цеху Леониду Нечаеву. Из старшего поколения тверских литераторов своих позиций в столичной критике не утратил, вероятно, лишь профессор А. Огнёв. И это все...

Если ранее тверской литератор, принятый столицей, мог рассчитывать на более пристальное и благосклонное внимание местного читателя и власти, то сейчас ситуация во многом изменилась. В 70-е, после критических выступлений М. Соколовой в "Правде", сгорал ее родовой дом, у нее с легкостью отбирали кусок родной земли. Сейчас писательское слово власть просто может не замечать, игнорировать. Или, как это было придумано еще во времена Чаадаева, пустить слух о "дурном" характере... И, на удивление, "дурным" характером у нас "славятся" те, кто благодаря своему недюжинному таланту востребован современной русской литературой. Но это – вечный конфликт художника с властью. И, действительно, не всякий начальник выдержит безапелляционную публицистику В. Кириллова, искрометные "Провинциальные хроники" Ю. Красавина, политические памфлеты А. Огнева и В. Юдина, подчеркнутую хладнокровную независимость М. Петрова...

Все-таки у тех, кого я только что упоминал, есть авторитет и многолетний опыт писательской жизни, представление о правилах движения по властным и редакторским коридорам. А каково было тем, кто пробивался к своей первой книжке из самой глубины тверского края?

...Имен открыто множество: не только литературных "единиц", но и групп, союзов – в Торжке, Вышнем Волочке, Бологом, Лихославле, Кимрах, Ржеве. Писательская организация в конце 90-х перестала быть центром литературной жизни, которая переместилась в журналы, коллективные сборники, альманахи[1], издававшиеся литературными объединениями и группами – "Роса" (Тверь), "Истоки" (Ржев), "Тверца" (Торжок), "Беседка" (Лихославль). Одновременно некогда робкие голоса обретали всю большую независимость, в первую очередь издательскую. Книжное пространство Твери завоевывали районные типографии и издательства.

Одним из центров тверского книгоиздания стали Кимры. С брошюры журналиста Ю. Крюкова "Кимры и кимряки" (1992) началась серия "Кимрской краеведческой библиотечки"[2], в которой выходили по две, три популярных книжечки в год. Вслед за кимряками-краеведами активизировались авторы других жанров, в основном поэтического цеха – О. Ситнова, В. Токмаков, Е. Горбунова. Тверская литературная "молодежь" очень быстро преодолела "комплекс первой книги" (не случайно одноименная серия ТОКЖИ вскоре закрылась) и перестала спотыкаться о свои литературные премьеры. Все больше выходило "вторых" книг: у Михаила и Василия Рысенковых, В. Токмакова, О. Ситновой, Г. Степанчеко[3] и других. Постепенно преодолевался своеобразный комплекс неполноценности, который прежде испытывали так называемые "самодеятельные" авторы, по разным причинам не получившие членского билета Союза писателей. С другой стороны, неприятие литературной молодежи некоторыми участниками СП доходило до анекдотичности. Устроила небольшой скандал одна местная поэтесса, когда ее творения, опубликованные среди прочих в коллективном сборнике, оказались не в ряду ушедших в мир иной классиков советской литературы, а открывали часть с именами новыми и малоизвестными. Изредка продолжались попытки отстаивать "писательский авторитет" с помощью жанра доноса. Тверской литературный "змей о трех головах", занимавший несколько литературных должностей, весной 1998 года в ответ на критику принялся, как это было принято десятилетия назад, рассылать письма в администрацию местного вуза: просил срочно принять меры воздействия к профессуре, недооценившей степень его литературного мастерства. Впрочем, у таких "писателей" жанровые пристрастия вырабатывались не одно десятилетие. Позволю себе процитировать письмо ко мне Ю. Красавина: "...Эти двое не оставляли меня своими вниманием, даже когда я уехал в Новгород. Приезжали туда, собирали на меня компромат и шли в обком докладывать. А Новгородский обком относился ко мне почтительно. После их отъезда пригласят меня к себе, смеются: "Приезжали тут ваши коллеги... Это у вас в писательской среде штатные стукачи, что ли?" Наверное, если б поменьше стучали, чаще печатались бы... Впрочем, вряд ли"[4].

...Многие уникальные имена из-под спуда провинциальных напластований выводила в литературный свет редакция журнала "Русская провинция". А. Мальцев (д. Летнево), Л. Соломонова (Ржев), Ю. Гнатышак (Тверь), Л. Куприна (Сонково), А. Роженков (Белый), С. Кузнецов (Калязин) и др. пришли в литературу, как говорили раньше на редакторском жаргоне, "самоходом" – никто за них не просил, не платил. На свой страх и риск они несли рукописи, принимали участие в конкурсах. Причем, литературное пространство блистало не только разнообразием имен. Оно отличалось широтой школ и направлений, на которые ориентировалась литературная "молодежь": в кавычках, потому что возраст авторов колебался от восемнадцати до восьмидесяти лет. С одной стороны, это стало признаком возвращения закрытых (А. Тверяк, М. Козырев, В. Зэка (Соколов) и др.) имен, а с другой – свидетельствовало об окончательном литературном раскрепощении: разрушении традиционной советской писательской иерархии, состоявшей из череды литературных институтов: семинаров, совещаний, творческих объединений, съездов.

Едва может соперничать с "...Провинцией" областное книжно-журнальное издательство. На обложках его книг тоже появилось несколько новых имен. Большинство из них по возрасту зрелые тверитяне – А. Филиппов, В. Крусс, Л. Сокуренко, Н. Капитанов и др. Они часто обозначают на первых страницах книг свой, как правило, высокий социальный статус. Подчеркивают, что творчество для них – не главное, по крайней мере, не средство заработать на хлеб, а в основном – приятное хобби. Из тех авторов, кто живет за пределами областного центра, в издательстве были представлены преимущественно члены СП РФ.

Особняком среди "новых" поэтов стоит ржевитянин Г. Степанченко[5], который, без преувеличения, сам себя сделал – выпустил пять книг, пишет много и достаточно ровно, но его лучший поэтический сборник, скорее всего, впереди.

Литературная вольница выбросила на поверхность тверской литературы стихи Н. Семенова, В. Грибкова-Майского и В. Редькина[6] – авторов, осмелившихся, помимо прочего, "нести эротическую тредьяковщину"...

В это же время обнаружилась тенденция к "самопечатанью". Издание книг за свой счет или на средства благотворителей изредка становилось событием большим, чем выход томов "тверских классиков" за счет бюджета в ТОКЖИ. Так произошло с романом Л. Павленко "Театр тайны..." (1997), поэтическими сборниками С. Черного "Август уходящих женщин" (1993), "Хронология боли" (1999), с девятью книгами серии "Поэты русской провинции", представившей исключительно новые имена, со сборником прозы В. Данилова "Стресс" (1999).

Литературный "самострой" был преимущественно заметен в поэзии. Б. Михня, Е. Беренштейн, В. Разломов, М. Батасова[7] входили в литературу мимо официальных писательских кабинетов, а в дальнейшем их подчеркнуто сторонились и не замечали. Так, ржевский сатирик Владимир Соловьев, автор сборника "Умом Россию не понять..." (Ржев, 1998) справедливо признался: "...Я незнаком с тверскими литераторами и литературными администраторами, поэтому о моей книге в Твери никто не знал более года...". Литературный процесс в тверском крае, таким образом, развивался в двух направлениях. С одной стороны – через литературную и общественно-политическую периодику происходило информационное сближение писательской интеллигенции. С другой – через те же издания шло ее постепенное идеологическое и пространственное расслоение. У тверских литературных журналов и газет, в первые годы десятилетия отличавшихся всеядностью, появлялся очерченный идеологическими, а иногда и возрастными симпатиями условный круг "своих" авторов. В итоге "свежая" поэзия, проза и новые имена проникали в литературу в основном через журнал "Русская провинция", прессу – "Тверскую жизнь", "Вече Твери сегодня", районную периодику. А "Литературная Тверь", ТОКЖИ, писательский альманах "Тверь" в целом более полно отражали "неприкосновенный" литературный пласт, сформировавшийся в прошлые десятилетия. Характерно и стремление некоторых авторов к перепечатке, в том числе в периодике, сочинений пятнадцатилетней и более давности (А Гевелинг, Е. Борисов, Г. Киселева и др.) порой на фоне современной литературной беспомощности. Хотя, быть может, иногда оправданным выглядело возвращение к исторической теме (с которой автор и начал творческую карьеру в 1930–40-е годы) "старейшины" тверской литературы В. Камянского[8]. У таких прозаиков, как В. Исаков, В. Годовицын, резко возникший интерес к историческому прошлому Твери был, напротив, скорее всего связан с сознательным игнорированием современности, а иногда и с ощущением собственной художественной несостоятельности перед острым социально значимым материалом.

Прозаику в эти годы издаться было гораздо труднее. Впрочем, поначалу (на истоке 90-х годов) и проза, казалось, шла бурным потоком. Но сейчас вряд ли кто-нибудь вспомнит шумную премьеру и мгновенный закат сочинений Якова Арсенова. Почуяв веленье времени, почти расстался с прозой Владимир Исаков, автор нескольких книг и путеводителей. Он занимался в основном переводами древней тверской литературы. Что-то из новой прозы осталось лежать в столе у поэта Е. Карасева. Неожиданно прозвучал в "Русской провинции" Александр Широков (Бологое). Его рассказы тяготели к более крупным жанрам, но время все-таки требовало коротких стремительных новелл, а они, как никому, удавались В. Кириллову. С перерывами печатались продолжавшие писать с разной степенью успеха и активности Г. Немчинов и В. Крюков.

Самым ярким явлением тверской прозы 90-х стали повести Ю. Красавина. "Русские снега" поражают густотой сплавленного в единое полотно настоящего русского слова. Речь может идти о своеобразной поэтике "снега" – то рыхлого и мягкого, то спрессованного оттаявшей мыслью большого художника. "Русские снега" – новая русская фантастика, сюжет которой должен был быть рано или поздно подхвачен писателем... Но парадокс – эта книга, удивившая не только тверского читателя, обсуждавшаяся в прессе, в читательских кругах осталась "незамеченной" комитетом по областным премиям М. Салтыкова-Щедрина. Помнится, что ее обошел вышедший за месяц до церемонии вручения "почти роман" Н. Хониной – жены прозаика, вручавшего награды и руководившего их распределением. Годом раньше точно также прошли мимо сильной итоговой книги видного тверского публициста и рассказчика В. Кириллова. Характерно, что тверская писательская среда все это молча публично приняла и уже не однажды. Салтыковская премия за годы ее существования так и не смогла стать значительным событием культурной жизни региона. Безусловно, что среди ее номинантов есть ряд достойных ("Ушаков и Kо", "Русская провинция", В. Львов и др.). Но престиж премии опустился донельзя низко с тех пор, как решение о награждении стало приниматься то на основе семейного родства, то в качестве подарка к юбилею и как дань долгой дружбе и совместной службе. Лесть и низкопоклонство процветают... Не удивительно было услышать от доктора наук В. Редькина на местном писательском собрании, откуда выгоняли критиков[9], посмевших просто высказать свое мнение, фразы о том, какое "сильное" впечатление произвела на него книга Н. Хониной, с которой не может конкурировать "композиционно рыхлая" повесть Ю. Красавина "Русские снега".

Вообще судьба Ю. Красавина[10], одного из самых талантливых и известных тверских прозаиков, члена Союза писателей России с 1972 года наглядно показывает отношение к подлинной литературе местной власти и литературных "статистов". Весной 1999 года терпение писателя лопнуло, он заявил о выходе из Тверской писательской организации: "...Систематическое нарушение ответственным секретарем организации Е. Борисовым Устава Союза писателей России, пренебрежение с его стороны элементарными нормами порядочности, приверженность его к клановым интригам лишают наше писательское сообщество необходимой творческой атмосферы, ставят писателей в недостойное, смешное положение...".

Последнее десятилетие тверского литературного века оказалось временем, которое, по словам А. Твардовского, – "...почтенный лекарь, подчас причудливо крутой...". Шла болезненная переоценка литературных ценностей. Она еще не закончилась, и, скорее всего, на этой точке значительной литературной ломки мы войдем в новое столетие. Речь в первую очередь идет о том, что отдельные литературные репутации – А. Гевелинга, В. Токарева, Е. Борисова и др. – оказались мнимыми, роль их в тверской литературе необъективно завышалась. Они зиждились на родственно-номенклатурных связях, партийно-хозяйственном руководстве культурой. В то же время наиболее яркий литературный пласт подчас осознанно придерживался, а иным по разным соображениям перекрывался путь в литературу, который некогда проходил только через Союз писателей.

Так произошло с поэтической судьбой талантливого бологовского поэта Виктора Сычева, вторая книга которого, "Меж двух столиц" (Тверь, 1998), увидела свет лишь спустя 25 лет после первой, когда автора уже не было в живых. Сычев из характеров, изображенных еще драматургом А. Островским. В провинции, вопреки "политическому кнуту" Диких и Кабаних от литературы, бескорыстно трудились над поэтическим "eternal engine"[11] местные Кулибины и Волосковы. Виктор Сычев, как никто, уже и в своей поэзии воспринял и осознал трагичную сущность советского литературного безвременья.

Конечно, "накануне века", в 90-е годы, не только ломались и переосмыслялись репутации; просто время уносило людей. Так внезапно ушла Г. Безрукова – из тех поэтов-отшельников, чей внутренний творческий и жизненный настрой был всегда противен тверскому литературному официозу. Умер вполне благополучный по издательской судьбе М. Суворов – самый плодовитый из тверских авторов ХХ века, вопреки или, быть может, благодаря своему печальному недугу – слепоте. С ранних книг, первая из которых вышла в 1958 году, он выбрал отношение к жизни и стихотворчеству, полностью игнорирующее недуг. Перспективой творить обостренно не воспользовался. А ведь мог вырасти поэт редкостного чувствования мира, прислушивания к нему... Суворов же выбрал путь пристального вспоминания зрительных образов своей юности[12].

О вопросах, проблемах, которые возникли вследствие таянья великого тверского литературного ледника, порожденного культурным застоем, можно говорить долго, остро, полемично. Поэтому придется ограничиться общими замечаниями. ...Например, о критике. Тема это наболевшая, в прямом смысле слова. Тверской автор к искренней критике не привык, любое замечание, совет, все, кроме пустой хвалы, вызывает во многих реакцию взрывную. Как-то А. Гевелинг пожурил профессоров В. Юдина и А. Огнева за то, что, мол, не пишут они о тверитянах. Так оттого и не пишут, что привыкли вести о литературе серьезный разговор, а не выводить на открытках приятные вензеля.

Одним словом – потекли ручьи тверской литературы во все стороны. Власть время для того, чтобы направить их в одну реку, давно упустила. Да и нужно ли это? Теперь писательских союзов – множество: ...писателей России, PEN-клуб, ...российских писателей, ...молодых литераторов "Вавилон". Надо полагать, что их отделения очень скоро могут появиться и в Твери[13]. Монополия единого писательского колосса, который давно стоит на глиняных ногах, скоро будет разрушена. Придет время здорового творческого соревнования.

Полтора года назад на кафедре новейшей русской литературы ТвГУ профессор В. Редькин предложил резолюцию "осудить попытки расколоть тверских писателей". Ее обсудили и решили общественность не смешить, а призвать писателей к "единению". Но писатели – народ штучный, им больше подходит единичность. И те многочисленные ручьи, которыми движется ныне тверская литература накануне XXI века, тоже тому подтверждение.


[1] Озерный край. Санкт-Петербург–Бологое, 1995; Прекрасны зори над Завидовом. Конаково, 1997; Лирические окна. Вып. 1. Тверь, 1997; Вып. 2. Тверь, 1998; Когда приходит вдохновение. Кимры, 1998; Все начинается с любви. Тверь, 1998; Беседка: поэты Лихославля. Тверь, 1999; Пушкин и современность. Тверь, 1999; Стихограф: тверские опыты молодых поэтов и художников. Тверь, 1999 и др.
[2] Столяров А. Село Кимры и его обитатели. Кимры, 1992; Записки купца Малюгина. Кимры, 1993; Крюков Ю. Загадка сельца Пустомазово... Кимры, 1994 и др.
[3] Рысенков М. Августовский воздух. Санкт-Петербург, 1999; Рысенков В. Синичий монастырь. Торжок, 1999; Токмаков В. При свете зим. 1995, Беляны, 1997, Чисто поле, 1999; Ситнова О. Поляны. Кимры, 1992, Лики. Кимры, 1995, Место под солнцем: роман. Кимры, 1999 и др.
[4] Письмо Ю. Красавина к автору статьи от 29.10.99.
[5] Степанченко Г. Прощанье с романтизмом... Ржев, 1998; Памятник. Ржев, 1999; Свет во тьме. Ржев, 1999 и др.
[6] Семенов Н. Долюбить, доспорить и допеть. Тверь, 1994; Хмелеющий от прелести ланит. Тверь, 1996; Жрица любви. Тверь, 1998; Грибков-Майский В. Милая. Тверь, 1998; Редькин В. Семейный альбом. Тверь, 1999.
[7] Михня Б. Освещенный затменьем. Тверь, 1990; Беренштейн Е. Вещи. Тверь, 1997; Разломов В. Долгие прогулки. Тверь, 1996.
[8] Камянский В. Цветок Руси. Тверь: ТОКЖИ, 1992; 2-е изд. Тверь: ТОКЖИ, 1998.
[9] См. об этом: Кузьмин В. "Сбившиеся с круга" // Тверская жизнь, 1999, 11 ноября.
[10] Юрий Красавин самый публикуемый тверской писатель, более 40 раз его произведения выходили в центральных журналах - в основном в "Москве", "Новом мире" и "Знамени", а первая публикация состоялась в 1969 году с повестью "Хозяин" в журнале "Октябрь".
[11] Вечный двигатель – франц.
[12] Поэма "Глаза" из последнего сборника М. Суворова "Предчувствия" (Тверь, 1997) показывает парадоксальность мира "слепого" художника и раскрывает не утраченное поэтом стремление разнообразить колорит (в буквальном смысле – цветовую гамму) творчества, а точнее – уподобить, приблизить его к современной "зрячей" поэзии, в определенной степени лишив естественной уникальности.
[13] Пока писалась статья, стало известно, что поэтесса М. Батасова стала членом Московского союза профессиональных писателей, отделение которого вскоре будет открыто в Твери.

© Владимир Кузьмин. Послеледниковый период: обозрение тверской литературы 90-х годов // Русская провинция. 2000, № 1.