Владимир Николаевич Успенский - известный тверской композитор, организатор музыкальной жизни Твери. После завершения учебы в академии им. Гнесиных долгое время преподавал в музыкальном училище, работал в областной филармонии, последние пятнадцать лет - в Тверском театре кукол. Три года назад Владимир Успенский возглавил Тверское объединение композиторов - общественную организацию, созданную им вместе с небольшой группой энтузиастов. ТОК был призван объединить творческие усилия профессиональных тверских музыкантов и одновременно стать своеобразным профсоюзом, помогающим композиторам, исполнителям и теоретикам музыки в условиях общественно-экономического кризиса.
- Владимир Николаевич, что значит сегодня быть композитором, который пишет так называемую серьезную музыку?..
- Самое главное для композитора, как и для любого творческого человека, - это мысль. Композитор существует до тех пор, пока ему есть, что сказать. Как бы он не был изощрен технически, если у него нет ничего в сердце и в душе, его музыка будет пуста. Я живу не только музыкой, но чаяниями того мира, который меня окружает. Я очень много размышляю над проблемами современности, над тем, чем сегодня живет музыкант, что он может дать людям. Миссия композитора - обогащать мир новыми красками, эмоциями и чувствами. Музыка должна приносить пользу, писать ее нужно для конкретных дел... Последние пятнадцать лет своей творческой карьеры я как раз этим и занимаюсь - пишу музыку к кукольным спектаклям: разную - сказочную, фантастическую и реалистическую, смешную и горькую. Мне кажется, что как театральный композитор я состоялся, по крайней мере, в этом жанре я чувствую себя уверенно. И в смысле востребованности мне повезло гораздо больше, чем многим моим коллегам...
- Какова судьба провинциального композитора вообще?
- ...Она драматична по разным причинам. Главная трагедия в том, что, в отличие от больших центров, в провинции не велика степень нашей творческой востребованности. Среди семи членов композиторского объединения Твери только трое входят в Союз композиторов России... И вот основная цель создания регионального союза состояла в том, чтобы помочь музыкантам донести их искусство до слушателя. Причем, наши композиторы - профессионалы, они способны работать в совершенно разных жанрах - от легкой песни до симфонии... Для этого могла бы быть использована система своеобразных социальных заказов. Но куда бы мы ни обращались, в первую очередь в комитет по делам культуры области, наши хлопоты почти ни к чему не привели. Конечно, нам никто не отказывал, пытались как-то помочь, но все упирается в отсутствие достаточного финансирования. Но я считаю, что главное не в отсутствии средств... Проблема финансирования решаема путем различных инноваций. Сфера серьезной музыки способна приносить доход. Но мы - не менеджеры, а музыканты: нам нужна помощь в организации концертной деятельности. Сейчас в Твери, как это не парадоксально, нам просто негде заниматься исполнительской деятельностью.
- А разве в Твери не существует хорошей исполнительской базы?
- В определенной степени она есть - это три училища с музыкальным профилем, и, конечно, филармония. Есть и большой отряд музыкантов - вокалисты, инструменталисты, хоровые коллективы... Но лично для меня, например, эта база уже исчерпана. Мы, конечно, будем продолжать сотрудничество, но есть потребность создания произведений и других жанров - оперы, балета, музыкальных инсценировок. Я предлагал подобные проекты - телевизионная опера, музыкальные спектакли по местным сюжетам... Сегодня это неосуществимо. И очень жаль, потому что не только идеи существуют, но и готовые концепции и произведения, которые могли бы украсить тверскую сцену, российскую, и, если хотите, мировую.
- А почему неосуществимы... Ведь есть другой пример, который широко озвучен в региональных и российских СМИ - шумная концертная, фестивальная деятельность Тверской областной филармонии?
- Это очень больная для нас тема. Должен сказать, что, к сожалению, наши неоднократные обращения к руководству филармонии - письменные, устные, через комитет по культуре, с призывом к сотрудничеству, плодов не принесли. Есть некоторая обособленность филармонии от местной музыкальной культуры. Мне кажется, что это снижает эффективность, безусловно, очень значимой работы коллектива филармонии. Он может гордиться многими достижениями - постановка опер, проведение фестивалей органной музыки, интенсивная концертная программа. Это все прекрасно, но рядом существует область - Тверская, музыкальная, которая совершенно не представлена на ее сцене. В прежние времена при филармонии работал музыкальный лекторий, его участники посещали самые отдаленные уголки нашего края. Кто-то должен взять на себя просветительскую работу. Ведь сегодня филармонические концерты доступны лишь очень небольшой части публики областного центра.
С одной стороны, мы наблюдаем академический расцвет деятельности филармонии - наивысший, быть может, за всю ее историю. Мне очень нравится динамика, которая присутствует в ее работе... С другой - основная часть аудитории, на мой взгляд, оказалась за бортом музыкальной жизни. Более тесные и доброжелательные контакты между ТОК и филармонией пошли бы на благо городу и области.
- ...Именно для решения этих проблем вы и объединились в свой союз. Каковы первые его итоги?
- Мы объединились для того, чтобы выжить, потому что поняли - Москве мы не нужны... Сделать что-то друг для друга можем мы сами. В союз объединились не только композиторы. У нас есть исполнительская секция, в которую вошли очень известные музыканты - Александр Штуко, Валерия Богданова, Елена Бокарева, Тамара Юдина... С нами пошел и отряд музыковедов - Марина Черная, Елена Грудакова, Александр Филиппов... Это содружество за три года при всех сложностях достигло, на наш взгляд, очень заметных результатов. Музыкальная жизнь области благодаря такому объединению получила новый импульс в своем развитии. Мы провели целую серию авторских программ и концертов. В итоге широкая аудитория узнала о нашем существовании. Мы практикуем организацию творческих встреч и концертов во дворцах культуры, в училищах, в библиотеках и музыкальных салонах. Музыковеды готовят сборники и статьи о наших композиторах, занимаются методической работой, регулярно выступают в прессе. Вся эта деятельность до образования ТОК носила стихийный характер, а сегодня вошла в определенное русло. За эти годы мы поняли, что интерес к серьезной музыке не исчез, напротив, он на подъеме.
- Владимир Николаевич, наверное, есть и неразрешимые проблемы...
- Конечно, проблем очень много. В первую очередь мы сталкиваемся со сложностями в обеспечении концертной деятельности - оплата залов, реклама, афиши... Ведь грамотно оформить концерт достаточно сложно. Вопреки трудностям, в прошлом году с помощью комитета по культуре мы провели конкурс "Юный композитор". В октябре этого года он будет продолжен... Комитет по культуре (областной методический центр при нем) в основном оказывает нам моральную поддержку, за которую мы благодарны, но хотелось бы и какой-то материальной помощи. На наш взгляд, именно они могли бы претворить в жизнь идею творческих заказов. Для этого нужна интенсивная работа руководителей областных подразделений с министерством культуры. А пока очень много позитивных идей остаются витать в воздухе.
Но все-таки верим, что однажды случится чудо и кто-нибудь в областном комитете скажет: "Давайте поставим крупное произведение тверского композитора, например, в филармонии...". Тем более, что оно уже есть, и не одно... Композитор Юрий Штуко написал прекрасную оперу - "Непокоренные". Я уверен, что она стала бы не только явлением тверской культуры, и имела бы резонанс не меньший, чем постановка "Евгения Онегина". А пока на банковском счете ТОК цифра "0"...
© Владимир Кузьмин, 2000
Показаны сообщения с ярлыком интервью. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком интервью. Показать все сообщения
четверг, 28 декабря 2000 г.
пятница, 1 октября 1999 г.
Евгений Сигарев: ...Талантам надо помогать
Поэт, морской офицер, Заслуженный деятель культуры РФ Евгений Игнатьевич Сигарев - автор восьми поэтических книг и сборника песен. В областном книжно-журнальном издательстве готовится к выходу десятая книга поэта - "Честь имею". Евгений Сигарев - командир военного корабля "Воровский", после демобилизации возглавлял на Камчатке известное в Советском Союзе литературное объединение "Земля над океаном", Камчатский фонд культуры. Последние несколько лет живет в Твери, пишет стихи, активно работает с литературной молодежью. О судьбе поэта и о путях развития литературы шел наш разговор.
Евгений Игнатьевич, в литературном пространстве Твери вы появились весьма неожиданно - причем сразу же как поэт с именем... Хотелось бы что-нибудь узнать о вашей биографии?
- Все было, как у всех... Взял да и родился в Рубцовске Алтайского края. Отец был военный, поэтому жизнь проходила по всей стране. Школу закончил в Омске: закончил потому, что началась война, а я решил сбежать на фронт. Меня поймали, вернули назад. Отец был на войне, дома - жили с матерью. Я учился только в седьмом классе, но твердо заявил, что все равно сбегу. Наверное, после такого заявления, приказом горкома меня направили в Ташкентское суворовское училище. Я окончил его через год после войны с золотой медалью. Встал вопрос: куда же дальше? Сплошное офицерство - хоть в воздухе, хоть на земле, хоть на море... Я выбрал море: пошел учиться в высшее морское пограничное училище в Ленинграде.
- Сколько лет было связано с морем?
- ...Большая часть жизни. Я вышел из пограничного училища, затем служил практически на всех флотах - на Балтике, на Севере, дважды прошел Северным морским путем, на Востоке... Но дольше всего, до самой демобилизации, задержался на Камчатке, где неоглядные просторы, бескрайний океан, корабли на рейде, - все это было интересно. Из-за своего юношеского побега на фронт демобилизовался очень рано - в сорок один год...
- Тогда-то и появилось, наверное, время для литературы?
- Все произошло еще в школе, когда к нам привезли эвакуированных ленинградских детей с преподавателем математики Анной Александровной Арданской. В Ленинграде в бомбежку у нее погибли муж и двенадцатилетний сын. Она вводила нас в литературу и в искусство. Позже, в течение жизни я встречал много эрудированных и сильных людей (того же академика Д. С. Лихачева), но чтобы кто-то так знал Эрмитаж... - никогда. Она уроки вела так: пятнадцать минут - предмет, а потом, например, говорила: "А теперь дети мы пойдем в Итальянский зал Эрмитажа, слева на стене висит "Купальщица"... Когда я приехал в Ленинград поступать в училище, первым делом пошел в Эрмитаж, там все так и было... Подобным образом она знала весь Ленинград. А как она знала литературу - особенно поэзию Байрона... У меня любовь к литературе началась не с русского поэта, а с Байрона. Тогда же я начал писать стихи. Но это был не последний счастливый случай... В Суворовском училище нам преподавал литературу Леонид Васильевич Старцев - человек удивительной глубины знаний. Он начинал цитировать "Евгения Онегина" с любой строки, помнил наизусть все поэмы Некрасова, "Войну и мир" Маяковского. Мы увлеклись литературой, стали выпускать рукописный журнал "Наше слово", редактором которого учитель назначил меня. Уже в то время я понял, что литература для меня - это серьезно. И почти в дни выпуска из Ташкентского суворовского училища состоялась первая публикация в окружной газете Туркестанского военного округа "Фрунзовец". Ее я храню до сих пор в качестве эталона того, как не надо писать стихи...
- А будущая карьера морского офицера не помешала тому, что в вас стало прорастать стремление к художественному слову?
- Наоборот. Когда я приехал в Ленинград, я начал интересоваться литературной жизнью города и попал в литературное объединение при филиале газеты "Красная Звезда", вел его Всеволод Рождественский - тот самый, друг Александра Блока. Ему помогал Илья Авраменко, часто захаживал красивый седой с трубкой Николай Тихонов, уже классик советской литературы. Я не мог приходить на каждое объединение, а лишь когда оно совпадало с увольнением. Членами объединения были в основном офицеры в отставке, без погон, а в морской форме я был один... Как-то пришел Николай Тихонов, мы замерли - живой классик все-таки. А он сел рядом со мной и спрашивает: "Ну-ка, покажи, что принес..." У меня руки опустились: думаю, сейчас мои стихи раскритикует. А он прочитал и говорит: "Знаешь, если будешь работать, - должно получиться, я тобой займусь...". Через много лет я спросил его в письме, почему он подсел ко мне. Оказалось, что был до войны поэт Лебедев, штурман подводной лодки, а Тихонов его очень ценил, потому и привлекла его морская форма.
- Наверное, уже тогда состоялись первые публикации в ленинградских изданиях?
- Я часто печатался в газете "Смена" и так получилось, что угодил в последний номер запрещенного журнала "Ленинград".
- Вы легко расстались с погонами и именно для литературы?
- Мне пришлось выбирать - или учись в адмиралы, или - в отставку. Я предпочел литературу.
- Морская военная служба располагает к стихотворчеству?
- Дело в том, что, конечно, не сама служба - сложная, тяжелая, серьезная, а обстановка нахождения на корабле располагала к творчеству. Очень многие моряки пишут стихи, как и летчики. Когда я оказался в Таллинне, журнал "Пограничник" объявил литературный конкурс. Я послал туда стихи и неожиданно для себя стал лауреатом первой премии. Писать продолжал, но желание печататься у меня надолго пропало после разговора с командиром части. Он достал номер "Пограничника" и спросил меня: "Это ты писал?..". Я сознался, а он подытожил с определенной интонацией: "...Думал, что ты умный и перспективный офицер, а ты - стишки пишешь...". Через некоторое время я шел с кораблем Северным морским путем, от Мурманска до Диксона у меня появился целый цикл стихов. С острова Диксон я отправил его в журнал "Смена", в котором поэзию курировал Евгений Долматовский. Через месяц, в бухте Провидения, я держал в руках выпуск "Смены" со своими стихами и письмо Долматовского: "Больше не пропадайте!". После таких слов решил поэзию не бросать. Тем более что на Северном морском пути столько романтики, что люди, побывавшие там, навсегда заболевают этим краем, Тихим океаном... ...И я решил выйти из подполья.
- ...Уже на Камчатке?
- Да, примерно через полгода я возглавил секцию поэзии Камчатского литературного объединения. Вышла первая книга. В конце семидесятых вступил в Союз Писателей. Руководил довольно известным в Советском Союзе литературным объединением "Земля над океаном". Военный заряд активности долго меня не отпускал: я был председателем отделения Камчатского фонда культуры, членом президиума Фонда Культуры Советского Союза, - всегда в гуще общественной жизни.
- Евгений Игнатьевич, вы пришли в тверскую действительность со стороны, окунулись в местную литературную жизнь... Что вы думаете о тверской литературе?
- Камчатский поэт, московский прозаик, новосибирский критик, - нет таких поэтов, прозаиков и критиков. Или писатель есть, или его нет... Географическое прилагательное подчеркивает, что он, мол, еще до Москвы не добрался, что туда обязательно надо добираться. Скорее всего, до Москвы не надо добираться, особенно сейчас, потому что чище и душа, и голова остаются вне Московской окружной дороги. Там писатель не пишет, а зарабатывает. В провинции иначе, хотя провинция везде разная. Если сравнить работу Камчатской писательской организации с Тверской (а на этой земле я навсегда, пока к "верхним" людям не возьмут, - так уже решено), то здесь какой-то "тихий" писательский союз. На Камчатке не проходило и недели, чтобы не было встречи, выступления, обсуждения написанного. А здесь ничего этого нет. Мне удалось поездить по Тверской губернии - Лихославль, Торжок, Архангельское... И могу сказать, что в районах и в Твери литературные объединения работают более интересно, чем писательская организация. При Герценовской библиотеке есть творческое объединение "Роса", участники которого еженедельно собираются, обсуждают, читают. Эти люди желают что-то сделать в литературе, но остаются брошенными сами по себе. Почему бы тверским писателям не помочь им? Я многими из них заинтересовался и часто бываю на заседаниях "Росы". Могу назвать имена пяти участников, чьи книги уже сегодня можно издать.
- Это ваша собственная неформальная инициатива - работать с участниками "Росы"?
- Да, сработала привычка заниматься молодыми литераторами, хотя возраст писателя определяется отнюдь не календарем.
- Однажды пришлось от одного тверского платоноведа, обремененного ученой степенью, услышать мнение: "Нет в Твери никакой литературы, не тот уровень...". Вы согласитесь с ним?
- Нет, ни в коем случае. Если говорить об уровне, то, как можно не замечать прозу Юрия Красавина, Валерия Кириллова, Михаила Петрова... Это не тот уровень, который не замечают... А если говорить о поэзии, то множество имен ходят как триста спартанцев при сражении с Дарием - в тени. Умерла Галина Безрукова, после смерти раздали ее книги, мне попались два сборника. Это великолепнейшие стихи, она была очень сильной поэтессой, но жила почти незамеченной. И не одна она такая: в Твери много талантливых авторов, которых не видно. По каким причинам их замалчивают - понять не могу! Два года живу в Твери - не было ни одной литературной передачи по радио или телевидению, за исключением анонсов. Какая-то дурная тенденция...
- А как ее преодолеть?
- Ее нужно преодолеть. На Камчатском телевидении я вел передачи, которые выходили дважды в месяц. Спустя три месяца, как я приехал в Тверь, умер композитор Георгий Свиридов. Я его хорошо знал, у меня о нем была сделана целая передача еще на Камчатке. Я ее предложил ГТРК "Тверь", где она несколько недель пролежала, а потом я ее молча забрал... У меня все чаще и чаще проходят литературные встречи, и я понимаю, что люди устали, изголодались по литературе, а литературные подборки бывают только в "Тверской жизни" и "Литературной Твери" - и то не каждую неделю. А где же печататься литературной молодежи? Ведь писать для собственной корзины даже классик не будет...
- Как вы думаете, есть все-таки будущее у провинциальной литературы?
- Иногда в понятие провинция вкладывается какая-то второсортность. Это не так - отсюда все начиналось, отсюда шли выжимки в Москву; не из Москвы сюда - из Москвы сюда ничего не выжмешь...
- Не обнищала сейчас Москва литературным духом, "выжимки" ведь прекратились?
- По-моему обнищала... Очень редко кто-то появляется, как, например, Евгений Карасев чудом напечатался в "Новом мире". Это сильная поэзия, уолтуизм в современном русском духе. Но это случай. Если же говорить о будущем литературы, то оно только здесь - в провинции. Оно уже есть, оно готово заявить о себе. Но равнодушие к работе с литературной молодежью, к публикациям на местах губит это будущее.
- Ну а кто же кроме самих писателей должен побороть это равнодушие - и, наверное, прежде всего в себе... Как вырваться из этого литературного болота?
- А вот давайте - помогайте! Начинать надо в критике, нужно открыть заслонку, открыть ворота, за которой спрятана настоящая тверская литература - проза, поэзия, критика. Они есть... Бездарности пробьются сами, талантам надо помогать.
© Кузьмин В. Евгений Сигарев: «...Талантам надо помогать» // Тверская Жизнь. 1999, 2 окт.
Евгений Игнатьевич, в литературном пространстве Твери вы появились весьма неожиданно - причем сразу же как поэт с именем... Хотелось бы что-нибудь узнать о вашей биографии?
- Все было, как у всех... Взял да и родился в Рубцовске Алтайского края. Отец был военный, поэтому жизнь проходила по всей стране. Школу закончил в Омске: закончил потому, что началась война, а я решил сбежать на фронт. Меня поймали, вернули назад. Отец был на войне, дома - жили с матерью. Я учился только в седьмом классе, но твердо заявил, что все равно сбегу. Наверное, после такого заявления, приказом горкома меня направили в Ташкентское суворовское училище. Я окончил его через год после войны с золотой медалью. Встал вопрос: куда же дальше? Сплошное офицерство - хоть в воздухе, хоть на земле, хоть на море... Я выбрал море: пошел учиться в высшее морское пограничное училище в Ленинграде.
- Сколько лет было связано с морем?
- ...Большая часть жизни. Я вышел из пограничного училища, затем служил практически на всех флотах - на Балтике, на Севере, дважды прошел Северным морским путем, на Востоке... Но дольше всего, до самой демобилизации, задержался на Камчатке, где неоглядные просторы, бескрайний океан, корабли на рейде, - все это было интересно. Из-за своего юношеского побега на фронт демобилизовался очень рано - в сорок один год...
- Тогда-то и появилось, наверное, время для литературы?
- Все произошло еще в школе, когда к нам привезли эвакуированных ленинградских детей с преподавателем математики Анной Александровной Арданской. В Ленинграде в бомбежку у нее погибли муж и двенадцатилетний сын. Она вводила нас в литературу и в искусство. Позже, в течение жизни я встречал много эрудированных и сильных людей (того же академика Д. С. Лихачева), но чтобы кто-то так знал Эрмитаж... - никогда. Она уроки вела так: пятнадцать минут - предмет, а потом, например, говорила: "А теперь дети мы пойдем в Итальянский зал Эрмитажа, слева на стене висит "Купальщица"... Когда я приехал в Ленинград поступать в училище, первым делом пошел в Эрмитаж, там все так и было... Подобным образом она знала весь Ленинград. А как она знала литературу - особенно поэзию Байрона... У меня любовь к литературе началась не с русского поэта, а с Байрона. Тогда же я начал писать стихи. Но это был не последний счастливый случай... В Суворовском училище нам преподавал литературу Леонид Васильевич Старцев - человек удивительной глубины знаний. Он начинал цитировать "Евгения Онегина" с любой строки, помнил наизусть все поэмы Некрасова, "Войну и мир" Маяковского. Мы увлеклись литературой, стали выпускать рукописный журнал "Наше слово", редактором которого учитель назначил меня. Уже в то время я понял, что литература для меня - это серьезно. И почти в дни выпуска из Ташкентского суворовского училища состоялась первая публикация в окружной газете Туркестанского военного округа "Фрунзовец". Ее я храню до сих пор в качестве эталона того, как не надо писать стихи...
- А будущая карьера морского офицера не помешала тому, что в вас стало прорастать стремление к художественному слову?
- Наоборот. Когда я приехал в Ленинград, я начал интересоваться литературной жизнью города и попал в литературное объединение при филиале газеты "Красная Звезда", вел его Всеволод Рождественский - тот самый, друг Александра Блока. Ему помогал Илья Авраменко, часто захаживал красивый седой с трубкой Николай Тихонов, уже классик советской литературы. Я не мог приходить на каждое объединение, а лишь когда оно совпадало с увольнением. Членами объединения были в основном офицеры в отставке, без погон, а в морской форме я был один... Как-то пришел Николай Тихонов, мы замерли - живой классик все-таки. А он сел рядом со мной и спрашивает: "Ну-ка, покажи, что принес..." У меня руки опустились: думаю, сейчас мои стихи раскритикует. А он прочитал и говорит: "Знаешь, если будешь работать, - должно получиться, я тобой займусь...". Через много лет я спросил его в письме, почему он подсел ко мне. Оказалось, что был до войны поэт Лебедев, штурман подводной лодки, а Тихонов его очень ценил, потому и привлекла его морская форма.
- Наверное, уже тогда состоялись первые публикации в ленинградских изданиях?
- Я часто печатался в газете "Смена" и так получилось, что угодил в последний номер запрещенного журнала "Ленинград".
- Вы легко расстались с погонами и именно для литературы?
- Мне пришлось выбирать - или учись в адмиралы, или - в отставку. Я предпочел литературу.
- Морская военная служба располагает к стихотворчеству?
- Дело в том, что, конечно, не сама служба - сложная, тяжелая, серьезная, а обстановка нахождения на корабле располагала к творчеству. Очень многие моряки пишут стихи, как и летчики. Когда я оказался в Таллинне, журнал "Пограничник" объявил литературный конкурс. Я послал туда стихи и неожиданно для себя стал лауреатом первой премии. Писать продолжал, но желание печататься у меня надолго пропало после разговора с командиром части. Он достал номер "Пограничника" и спросил меня: "Это ты писал?..". Я сознался, а он подытожил с определенной интонацией: "...Думал, что ты умный и перспективный офицер, а ты - стишки пишешь...". Через некоторое время я шел с кораблем Северным морским путем, от Мурманска до Диксона у меня появился целый цикл стихов. С острова Диксон я отправил его в журнал "Смена", в котором поэзию курировал Евгений Долматовский. Через месяц, в бухте Провидения, я держал в руках выпуск "Смены" со своими стихами и письмо Долматовского: "Больше не пропадайте!". После таких слов решил поэзию не бросать. Тем более что на Северном морском пути столько романтики, что люди, побывавшие там, навсегда заболевают этим краем, Тихим океаном... ...И я решил выйти из подполья.
- ...Уже на Камчатке?
- Да, примерно через полгода я возглавил секцию поэзии Камчатского литературного объединения. Вышла первая книга. В конце семидесятых вступил в Союз Писателей. Руководил довольно известным в Советском Союзе литературным объединением "Земля над океаном". Военный заряд активности долго меня не отпускал: я был председателем отделения Камчатского фонда культуры, членом президиума Фонда Культуры Советского Союза, - всегда в гуще общественной жизни.
- Евгений Игнатьевич, вы пришли в тверскую действительность со стороны, окунулись в местную литературную жизнь... Что вы думаете о тверской литературе?
- Камчатский поэт, московский прозаик, новосибирский критик, - нет таких поэтов, прозаиков и критиков. Или писатель есть, или его нет... Географическое прилагательное подчеркивает, что он, мол, еще до Москвы не добрался, что туда обязательно надо добираться. Скорее всего, до Москвы не надо добираться, особенно сейчас, потому что чище и душа, и голова остаются вне Московской окружной дороги. Там писатель не пишет, а зарабатывает. В провинции иначе, хотя провинция везде разная. Если сравнить работу Камчатской писательской организации с Тверской (а на этой земле я навсегда, пока к "верхним" людям не возьмут, - так уже решено), то здесь какой-то "тихий" писательский союз. На Камчатке не проходило и недели, чтобы не было встречи, выступления, обсуждения написанного. А здесь ничего этого нет. Мне удалось поездить по Тверской губернии - Лихославль, Торжок, Архангельское... И могу сказать, что в районах и в Твери литературные объединения работают более интересно, чем писательская организация. При Герценовской библиотеке есть творческое объединение "Роса", участники которого еженедельно собираются, обсуждают, читают. Эти люди желают что-то сделать в литературе, но остаются брошенными сами по себе. Почему бы тверским писателям не помочь им? Я многими из них заинтересовался и часто бываю на заседаниях "Росы". Могу назвать имена пяти участников, чьи книги уже сегодня можно издать.
- Это ваша собственная неформальная инициатива - работать с участниками "Росы"?
- Да, сработала привычка заниматься молодыми литераторами, хотя возраст писателя определяется отнюдь не календарем.
- Однажды пришлось от одного тверского платоноведа, обремененного ученой степенью, услышать мнение: "Нет в Твери никакой литературы, не тот уровень...". Вы согласитесь с ним?
- Нет, ни в коем случае. Если говорить об уровне, то, как можно не замечать прозу Юрия Красавина, Валерия Кириллова, Михаила Петрова... Это не тот уровень, который не замечают... А если говорить о поэзии, то множество имен ходят как триста спартанцев при сражении с Дарием - в тени. Умерла Галина Безрукова, после смерти раздали ее книги, мне попались два сборника. Это великолепнейшие стихи, она была очень сильной поэтессой, но жила почти незамеченной. И не одна она такая: в Твери много талантливых авторов, которых не видно. По каким причинам их замалчивают - понять не могу! Два года живу в Твери - не было ни одной литературной передачи по радио или телевидению, за исключением анонсов. Какая-то дурная тенденция...
- А как ее преодолеть?
- Ее нужно преодолеть. На Камчатском телевидении я вел передачи, которые выходили дважды в месяц. Спустя три месяца, как я приехал в Тверь, умер композитор Георгий Свиридов. Я его хорошо знал, у меня о нем была сделана целая передача еще на Камчатке. Я ее предложил ГТРК "Тверь", где она несколько недель пролежала, а потом я ее молча забрал... У меня все чаще и чаще проходят литературные встречи, и я понимаю, что люди устали, изголодались по литературе, а литературные подборки бывают только в "Тверской жизни" и "Литературной Твери" - и то не каждую неделю. А где же печататься литературной молодежи? Ведь писать для собственной корзины даже классик не будет...
- Как вы думаете, есть все-таки будущее у провинциальной литературы?
- Иногда в понятие провинция вкладывается какая-то второсортность. Это не так - отсюда все начиналось, отсюда шли выжимки в Москву; не из Москвы сюда - из Москвы сюда ничего не выжмешь...
- Не обнищала сейчас Москва литературным духом, "выжимки" ведь прекратились?
- По-моему обнищала... Очень редко кто-то появляется, как, например, Евгений Карасев чудом напечатался в "Новом мире". Это сильная поэзия, уолтуизм в современном русском духе. Но это случай. Если же говорить о будущем литературы, то оно только здесь - в провинции. Оно уже есть, оно готово заявить о себе. Но равнодушие к работе с литературной молодежью, к публикациям на местах губит это будущее.
- Ну а кто же кроме самих писателей должен побороть это равнодушие - и, наверное, прежде всего в себе... Как вырваться из этого литературного болота?
- А вот давайте - помогайте! Начинать надо в критике, нужно открыть заслонку, открыть ворота, за которой спрятана настоящая тверская литература - проза, поэзия, критика. Они есть... Бездарности пробьются сами, талантам надо помогать.
© Кузьмин В. Евгений Сигарев: «...Талантам надо помогать» // Тверская Жизнь. 1999, 2 окт.
пятница, 17 сентября 1999 г.
Евгений Карасев: "...Считаю себя стихотворцем"
Евгений Кириллович Карасев, автор четырех книг прозы и трех поэзии, последняя из которых – "Бремя безверья" – вышла в Тверском книжно-журнальном издательстве в 1998 году. Поэзия Евгения Карасева, лауреата премии журнала "Новый мир", вызывает споры и пристальный интерес критиков "Независимой газеты", "Нового мира", "Ариона". В последнее время Евгений Карасев не обделен вниманием прессы, но речь все больше идет о жизни поэта и превратностях судьбы. Мы же решили поговорить о поэзии, о литературе.
- Евгений Кириллович, согласитесь ли вы с тем, что в восприятии вас как поэта у обывателей существует определенный стереотип: "бывший уголовник, слагающий стихи"?
- Есть хорошая русская пословица: "Встречают по одежке...". Для меня "одежка" – мое прошлое. Первое, что бросается в глаза – не стихи, а тот, кто их написал. А написал их – уголовник с семью судимостями: двадцать лет за колючей проволокой. И, конечно, это предвзятое мнение не уходит, не может уйти, да, пожалуй, и я не хочу, чтобы оно ушло – ведь это часть моей биографии, моя судьба, а значит и мои стихи, которые тесно связаны с жизнью. Я пишу про то, что видел, что думал, что знал. Мои стихи – это обобщение жизненного опыта. Я начинал писать в детстве с подражаний. Сейчас те строки мне кажутся наивными.
...Осень. Утро. Запах сеновала,
Словно мед вкушенный натощак.
В золотых погонах генерала
Вышел клен из леса на большак...
Ритмически и по стилю эти стихи написаны совершенно традиционно – под Есенина.
Уже потом, сидя в лагере и стараясь как-то убежать из-за решетки в мыслях, я вернулся к поэзии. Но перед глазами была совершенно другая жизнь – материал, который я уже не мог поэтически осмыслить в тех известных мне прежде классических размерах русского стиха XIX века.
- Когда читаешь ваши стихи, непременно обращаешь внимание на то, что они очень, если можно так сказать, "сделанные" – в смысле тщательного отношения к слову. Вы, действительно, уделяете большое внимание технической стороне стиха?
- Да, очень много. Здесь вот, что особенно для меня важно... Я писал стихи, не зная об Уолте Уитмене. Позже его книга "Листья травы" попала ко мне, и я обрадовался, что есть поэт, который пишет так, как мечтал писать я. Когда я прочитал Уитмена, я понял, что это мой поэт. Меня привлекла форма – свободная, раскованная, ничем несвязанная. Но Уитмен не рифмовал стихи, и именно за счет рифмы мои стихи более организованные. Поэтому все-таки Уитмен не был моим учителем.
Я воспитан русской поэзией: Иваном Крыловым с его разностопными баснями и разговорным языком. Мне очень близка народная поэзия, особенно былинный стих. В былинах есть скрытая, спрятанная рифма, как и в русских пословицах. Я полюбил мерцающую рифму. Когда каноническая рифма приходит на ум поэту, она уже несет за собой известный смысл – мысль распаханную. Например: морозы – розы... Ведь уже Александр Пушкин понимал, что нельзя рифмовать такие банальности. И я прибег к другому типу рифмовки. Я его не открыл: такой прием известен в поэзии Марины Цветаевой и Владимира Маяковского. Рифма является у меня средством художественного выражения, подспорьем, но не самоцелью. Игра звуков мне не нужна, для меня главенствующее – содержание. Я хотел передать в стихах опыт жизни и чувства.
- Не чувствовали ли вы определенного противоречия в себе – между формой поэтической и прозаической, ведь со временем вы все равно пришли к прозе? Судя по всему, насыщенность опытом поэтического текста вытесняла поэтический узор – открытый, внешний, который отвлекает внимание от смысла при чтении.
- Я отошел от первых стихов, где использовал традиционные размеры и рифмы тогда, когда почувствовал, что в них не умещается мой жизненный опыт. Я решил прямо обратиться к прозе. Так родились несколько повестей и рассказов. Но от стихов я не уходил, потому что стих у меня – это концентрированное выражение мысли. Например, стихотворение "Проверка".
...Мертвецов вывозили из зоны;
у пункта охраны
их молотком казенным
проверял Полтора Ивана.
Надзиратель, детина рыжий
(такому пахать и пахать),
бил так, чтоб сачок не выжил,
а мертвому –
не подыхать...
Оно о том, как лагерный врач, признал живого заключенного за мертвого, и зэк, герой войны в Испании, был убит молотком при вывозе из зоны.
...И тут Полтора Ивана
огрел его молотком.
Генерал привстал на телеге,
губами хватая воздух.
И снеги пошли, снеги,
и близкими стали звезды...
...Снеги пошли в глазах генерала. Этот материал прозаику – для повести или для рассказа. Я же воплотил все в одном стихотворении: историю времени, человеческой жизни, эпохи. Я многословия не терплю. В этом смысле очень выдержана проза Виктора Астафьева, которого в определенной степени считаю своим учителем. В свое время мне очень нравился и Сергей Антонов – лучший, быть может, из советских рассказчиков.
- Существует все-таки мнением, что биография откладывает непосредственный отпечаток на поэтическое слово. Как, на ваш взгляд, лагерная тема соотносится с изящной поэзией, к которой, по словам критика Фаликова в журнале "Арион", ваши стихи "не имеют никакого отношения". Тюрьма и художественное слово – как перешагнуть эту грань?
- Критик Фаликов понимает под поэзией изящные ее формы и темы в ней признает лишь те, которые существуют в качестве рефлексии на культуру. А вот Ю. Кублановский в "Новом мире" писал о моих стихах как о "рефлексии на самое бытие" – это точнее... Конечно, многие в поэзии отталкиваются от самой поэзии: пустая литературность встречается сплошь и рядом. Мне приходит на память последняя публикация Беллы Ахмадулиной в журнале "Знамя". Она оказалась в больнице и написала там около тридцати стихотворений. А больница, как и тюрьма, способствует стихотворчеству. У нее есть замечательные строчки о жизни санитарок, приехавших из Кимр в московскую Боткинскую больницу, подрабатывать. ...Это о самой жизни. Но все равно Ахмадулина возвращается в плен книжной поэзии. Недостаток жизненного материала и опыта заставляет обращаться к литературе как к источнику. Я избежал этого. И поэтому тот же Фаликов пишет в своей статье: "Автор, наверное, полистал классику, но маловато, а в основном – он в свободном плавании".
- А обратной ситуации быть не может... Не может переизбыток жизненного опыта помешать подлинной поэзии?
- Нет.
- Как вы шли к поэзии? Это для себя, наверное, достаточно долго происходит: от некоторых опытов, через скептическое отношение к своему творчеству, как графоманскому, и только потом к осознанию себя как поэта.
- Я не знал, что такое графоман, но я не знал и что такое поэт. Я писал стихи, не опасаясь графоманства, но и не гонясь за высокой планкой. Писал, как есть, не ориентируясь ни на какие образцы. ...Я уже говорил здесь об Уитмене.
- Бывает поэзия – как заболевание. Стихи рождаются где-то в глубине сознания, и пока не запишешь – не успокоишься. Бывают стихи – как способ заработать на жизнь. Что для вас работа со словом: труд, тяжелое вдохновение, отдых?
- Стихи ко мне пришли как требование души, желание высказаться. Мне казалось, что я знаю что-то такое, что не знает никто, и это может затеряться. А мне хотелось, чтобы это осталось. Это было веленье сердца, но строчки получались страшные, а это каралось. И я стихи прятал. Но я не называл себя революционером или диссидентом. Я даже пытался писать так, чтобы меня напечатали (как писали все советские поэты), но у меня ничего не получалось, не выходило и все... И тогда я понял, что мои стихи – не советские, они другие, поэтому видимо их никогда не напечатают. Позже я показал их в лагере одному зэку, он сказал: "Лет пять дадут". Но в этом его ответе я уловил и что-то положительное. Спустя много лет, когда я впервые пришел к Олегу Чухонцеву в "Новый мир" и рассказал ему об этом эпизоде, он ответил: "Тот лагерный критик здорово оценил твои стихи: те, за которые не дадут ни года, в "Новом мире" не печатают". И напечатал их.
- Для вас есть какое-нибудь табу в литературе?
- Я не смакую запретных тем, даже, сказал бы, нутром их не принимаю. Есть определенные моральные и нравственные границы, которые нельзя переступать. Но все же я считаю, что ничего нельзя насильно запрещать в литературе. Кому интересно, пусть попробует написать об опущенных, о гомосексуалистах, но меня не это интересует... Я считаю, что литература – это форма познания жизни с помощью присущих ей средств, и она должна проникать всюду – во все темы.
- Как вообще можно было писать в лагере... Это располагает к литературе?
- Нет, писать в лагере по-настоящему невозможно. Если только на тему елочек и цветочков, а иначе – тебя проверит при обыске администрация. Я писал по памяти, все стихи запоминал. А потом, когда почувствовал, что стихов много – могу и забыть, пытался запоминать в стихотворении найденные мною рифмы, а дальше легко восстанавливал весь текст. Стал записывать в тетрадку, прятал ее.
Глубоко заблуждается тот, кто думает, что стихи пишутся легко. Когда мне говорят, что кто-то написал шестьдесят стихотворений за очень короткий период времени (я, конечно, держу в уме Александра Сергеевича – но то Пушкин...), я не верю – это не поэзия. Я пишу стихи трудно и подолгу. У меня на небольшое стихотворение в двадцать строчек уходит тетрадь. Я уделяю громадное внимание звукописи. Пишу и читаю в слух. Звук должен соответствовать предмету изображения, но все в целом должно быть подчинено главному - содержанию.
Хотя иногда, очень редко, я любил играть звуками. Однажды в горьковской тюрьме, в карцере, за пятнадцать суток родилось у меня стихотворение. За окном карцера находилась макаронная фабрика, стояли высокие ряды ящиков, каких-то коробок, а я, глядя на них, писал лирические стихи, в которых устроил сложнейшую игру звуками.
Был месяц с красивым названием липень
И девочка с именем месяца – Липа,
И ливня как липень ликующий ливень,
И кипень как ливень ликующей липы.
И был я впервые с девчонкой под ливнем,
И был я впервые с девчонкой под липой.
Мы плыли ль, летели, мы стыли ль, горели,
Мы были, не были, как в небе ли были,
А ливень кипел, подступая все ближе.
Пролилася листьев летучая крыша.
И с дерева липы на девочку Липу
Скатился липучими каплями липень.
Я куртку на Липу накинул наивный,
Желая укрыть ее плечи от ливня.
Она покосилась на жалкого
И, сбросив с плеч куртку, ступила под ливень...
Я, было, ей крикнул: – Куда ты, глупышка?
Но взгляд ее вспомнил: – Какой я мальчишка!
Она уходила в потоке кромешном,
Не девочка Липа - прекрасная женщина.
Сплошной, непроглядный, дымящийся, синий
Ей руки ломал разгулявшийся ливень.
А я пристыженный остался под липой.
Был месяц с красивым названием – липень.
- Все-таки как поэт вы родились в лагере... Благословенье тебе тюрьма?
- Да. Хотя я себя поэтом не считаю. Я стихи делаю. Делаю в буквальном смысле слова. У меня нет стихов выдохнутых из глубины в какое-то мгновенье.
Я считаю себя стихотворцем.
© Кузьмин В. Евгений Карасев: «...Себя считаю стихотворцем» // Тверская Жизнь. 1999, 17 сент.
- Евгений Кириллович, согласитесь ли вы с тем, что в восприятии вас как поэта у обывателей существует определенный стереотип: "бывший уголовник, слагающий стихи"?
- Есть хорошая русская пословица: "Встречают по одежке...". Для меня "одежка" – мое прошлое. Первое, что бросается в глаза – не стихи, а тот, кто их написал. А написал их – уголовник с семью судимостями: двадцать лет за колючей проволокой. И, конечно, это предвзятое мнение не уходит, не может уйти, да, пожалуй, и я не хочу, чтобы оно ушло – ведь это часть моей биографии, моя судьба, а значит и мои стихи, которые тесно связаны с жизнью. Я пишу про то, что видел, что думал, что знал. Мои стихи – это обобщение жизненного опыта. Я начинал писать в детстве с подражаний. Сейчас те строки мне кажутся наивными.
...Осень. Утро. Запах сеновала,
Словно мед вкушенный натощак.
В золотых погонах генерала
Вышел клен из леса на большак...
Ритмически и по стилю эти стихи написаны совершенно традиционно – под Есенина.
Уже потом, сидя в лагере и стараясь как-то убежать из-за решетки в мыслях, я вернулся к поэзии. Но перед глазами была совершенно другая жизнь – материал, который я уже не мог поэтически осмыслить в тех известных мне прежде классических размерах русского стиха XIX века.
- Когда читаешь ваши стихи, непременно обращаешь внимание на то, что они очень, если можно так сказать, "сделанные" – в смысле тщательного отношения к слову. Вы, действительно, уделяете большое внимание технической стороне стиха?
- Да, очень много. Здесь вот, что особенно для меня важно... Я писал стихи, не зная об Уолте Уитмене. Позже его книга "Листья травы" попала ко мне, и я обрадовался, что есть поэт, который пишет так, как мечтал писать я. Когда я прочитал Уитмена, я понял, что это мой поэт. Меня привлекла форма – свободная, раскованная, ничем несвязанная. Но Уитмен не рифмовал стихи, и именно за счет рифмы мои стихи более организованные. Поэтому все-таки Уитмен не был моим учителем.
Я воспитан русской поэзией: Иваном Крыловым с его разностопными баснями и разговорным языком. Мне очень близка народная поэзия, особенно былинный стих. В былинах есть скрытая, спрятанная рифма, как и в русских пословицах. Я полюбил мерцающую рифму. Когда каноническая рифма приходит на ум поэту, она уже несет за собой известный смысл – мысль распаханную. Например: морозы – розы... Ведь уже Александр Пушкин понимал, что нельзя рифмовать такие банальности. И я прибег к другому типу рифмовки. Я его не открыл: такой прием известен в поэзии Марины Цветаевой и Владимира Маяковского. Рифма является у меня средством художественного выражения, подспорьем, но не самоцелью. Игра звуков мне не нужна, для меня главенствующее – содержание. Я хотел передать в стихах опыт жизни и чувства.
- Не чувствовали ли вы определенного противоречия в себе – между формой поэтической и прозаической, ведь со временем вы все равно пришли к прозе? Судя по всему, насыщенность опытом поэтического текста вытесняла поэтический узор – открытый, внешний, который отвлекает внимание от смысла при чтении.
- Я отошел от первых стихов, где использовал традиционные размеры и рифмы тогда, когда почувствовал, что в них не умещается мой жизненный опыт. Я решил прямо обратиться к прозе. Так родились несколько повестей и рассказов. Но от стихов я не уходил, потому что стих у меня – это концентрированное выражение мысли. Например, стихотворение "Проверка".
...Мертвецов вывозили из зоны;
у пункта охраны
их молотком казенным
проверял Полтора Ивана.
Надзиратель, детина рыжий
(такому пахать и пахать),
бил так, чтоб сачок не выжил,
а мертвому –
не подыхать...
Оно о том, как лагерный врач, признал живого заключенного за мертвого, и зэк, герой войны в Испании, был убит молотком при вывозе из зоны.
...И тут Полтора Ивана
огрел его молотком.
Генерал привстал на телеге,
губами хватая воздух.
И снеги пошли, снеги,
и близкими стали звезды...
...Снеги пошли в глазах генерала. Этот материал прозаику – для повести или для рассказа. Я же воплотил все в одном стихотворении: историю времени, человеческой жизни, эпохи. Я многословия не терплю. В этом смысле очень выдержана проза Виктора Астафьева, которого в определенной степени считаю своим учителем. В свое время мне очень нравился и Сергей Антонов – лучший, быть может, из советских рассказчиков.
- Существует все-таки мнением, что биография откладывает непосредственный отпечаток на поэтическое слово. Как, на ваш взгляд, лагерная тема соотносится с изящной поэзией, к которой, по словам критика Фаликова в журнале "Арион", ваши стихи "не имеют никакого отношения". Тюрьма и художественное слово – как перешагнуть эту грань?
- Критик Фаликов понимает под поэзией изящные ее формы и темы в ней признает лишь те, которые существуют в качестве рефлексии на культуру. А вот Ю. Кублановский в "Новом мире" писал о моих стихах как о "рефлексии на самое бытие" – это точнее... Конечно, многие в поэзии отталкиваются от самой поэзии: пустая литературность встречается сплошь и рядом. Мне приходит на память последняя публикация Беллы Ахмадулиной в журнале "Знамя". Она оказалась в больнице и написала там около тридцати стихотворений. А больница, как и тюрьма, способствует стихотворчеству. У нее есть замечательные строчки о жизни санитарок, приехавших из Кимр в московскую Боткинскую больницу, подрабатывать. ...Это о самой жизни. Но все равно Ахмадулина возвращается в плен книжной поэзии. Недостаток жизненного материала и опыта заставляет обращаться к литературе как к источнику. Я избежал этого. И поэтому тот же Фаликов пишет в своей статье: "Автор, наверное, полистал классику, но маловато, а в основном – он в свободном плавании".
- А обратной ситуации быть не может... Не может переизбыток жизненного опыта помешать подлинной поэзии?
- Нет.
- Как вы шли к поэзии? Это для себя, наверное, достаточно долго происходит: от некоторых опытов, через скептическое отношение к своему творчеству, как графоманскому, и только потом к осознанию себя как поэта.
- Я не знал, что такое графоман, но я не знал и что такое поэт. Я писал стихи, не опасаясь графоманства, но и не гонясь за высокой планкой. Писал, как есть, не ориентируясь ни на какие образцы. ...Я уже говорил здесь об Уитмене.
- Бывает поэзия – как заболевание. Стихи рождаются где-то в глубине сознания, и пока не запишешь – не успокоишься. Бывают стихи – как способ заработать на жизнь. Что для вас работа со словом: труд, тяжелое вдохновение, отдых?
- Стихи ко мне пришли как требование души, желание высказаться. Мне казалось, что я знаю что-то такое, что не знает никто, и это может затеряться. А мне хотелось, чтобы это осталось. Это было веленье сердца, но строчки получались страшные, а это каралось. И я стихи прятал. Но я не называл себя революционером или диссидентом. Я даже пытался писать так, чтобы меня напечатали (как писали все советские поэты), но у меня ничего не получалось, не выходило и все... И тогда я понял, что мои стихи – не советские, они другие, поэтому видимо их никогда не напечатают. Позже я показал их в лагере одному зэку, он сказал: "Лет пять дадут". Но в этом его ответе я уловил и что-то положительное. Спустя много лет, когда я впервые пришел к Олегу Чухонцеву в "Новый мир" и рассказал ему об этом эпизоде, он ответил: "Тот лагерный критик здорово оценил твои стихи: те, за которые не дадут ни года, в "Новом мире" не печатают". И напечатал их.
- Для вас есть какое-нибудь табу в литературе?
- Я не смакую запретных тем, даже, сказал бы, нутром их не принимаю. Есть определенные моральные и нравственные границы, которые нельзя переступать. Но все же я считаю, что ничего нельзя насильно запрещать в литературе. Кому интересно, пусть попробует написать об опущенных, о гомосексуалистах, но меня не это интересует... Я считаю, что литература – это форма познания жизни с помощью присущих ей средств, и она должна проникать всюду – во все темы.
- Как вообще можно было писать в лагере... Это располагает к литературе?
- Нет, писать в лагере по-настоящему невозможно. Если только на тему елочек и цветочков, а иначе – тебя проверит при обыске администрация. Я писал по памяти, все стихи запоминал. А потом, когда почувствовал, что стихов много – могу и забыть, пытался запоминать в стихотворении найденные мною рифмы, а дальше легко восстанавливал весь текст. Стал записывать в тетрадку, прятал ее.
Глубоко заблуждается тот, кто думает, что стихи пишутся легко. Когда мне говорят, что кто-то написал шестьдесят стихотворений за очень короткий период времени (я, конечно, держу в уме Александра Сергеевича – но то Пушкин...), я не верю – это не поэзия. Я пишу стихи трудно и подолгу. У меня на небольшое стихотворение в двадцать строчек уходит тетрадь. Я уделяю громадное внимание звукописи. Пишу и читаю в слух. Звук должен соответствовать предмету изображения, но все в целом должно быть подчинено главному - содержанию.
Хотя иногда, очень редко, я любил играть звуками. Однажды в горьковской тюрьме, в карцере, за пятнадцать суток родилось у меня стихотворение. За окном карцера находилась макаронная фабрика, стояли высокие ряды ящиков, каких-то коробок, а я, глядя на них, писал лирические стихи, в которых устроил сложнейшую игру звуками.
Был месяц с красивым названием липень
И девочка с именем месяца – Липа,
И ливня как липень ликующий ливень,
И кипень как ливень ликующей липы.
И был я впервые с девчонкой под ливнем,
И был я впервые с девчонкой под липой.
Мы плыли ль, летели, мы стыли ль, горели,
Мы были, не были, как в небе ли были,
А ливень кипел, подступая все ближе.
Пролилася листьев летучая крыша.
И с дерева липы на девочку Липу
Скатился липучими каплями липень.
Я куртку на Липу накинул наивный,
Желая укрыть ее плечи от ливня.
Она покосилась на жалкого
И, сбросив с плеч куртку, ступила под ливень...
Я, было, ей крикнул: – Куда ты, глупышка?
Но взгляд ее вспомнил: – Какой я мальчишка!
Она уходила в потоке кромешном,
Не девочка Липа - прекрасная женщина.
Сплошной, непроглядный, дымящийся, синий
Ей руки ломал разгулявшийся ливень.
А я пристыженный остался под липой.
Был месяц с красивым названием – липень.
- Все-таки как поэт вы родились в лагере... Благословенье тебе тюрьма?
- Да. Хотя я себя поэтом не считаю. Я стихи делаю. Делаю в буквальном смысле слова. У меня нет стихов выдохнутых из глубины в какое-то мгновенье.
Я считаю себя стихотворцем.
© Кузьмин В. Евгений Карасев: «...Себя считаю стихотворцем» // Тверская Жизнь. 1999, 17 сент.
пятница, 3 октября 1997 г.
Молодость берет свое
Проблемы современной школы обыкновенно обсуждаются на страницах отечественной прессы дважды в год: накануне первого сентября и летом, когда начинается горячая пора выпускных экзаменов… И как-то никому не приходит в голову, что самое горячее для школы время - это ее будни, это ее кипучая повседневность. И в этом ее настоящая жизнь.
Наверное, нигде так сильно не видны все сложности российской общеобразовательной школы, как на селе. Именно деревня еще до сих пор не ощутила те незначительные положительные тенденции в развитии экономики, о которых в последнее время так часто говорят на верхних эшелонах власти. Безработица, преступность, алкоголизм и многие другие недуги современной жизни властвуют сегодня и на просторах русской деревни.
В селе Вески, бывшей центральной усадьбе некогда вполне благополучного с-за Лихославльский, работает десятилетняя средняя школа, возглавляет которую самый молодой директор в Тверской области - Елена Николаевна Кузнецова. Великий груз ответственности, который несет она на себе, вряд ли соизмерим с условиями работы любой городской школы. Здесь свои проблемы, маленькие и большие, многие из которых и опытному директору не по зубам, а Елена Николаевна их решила.
Об этом и пошел разговор с обаятельным и энергичным директором.
Не успел я задать первый вопрос, как Елена Николаевна сама заговорила о главном - о своем уникальном педагогическом коллективе, который в нынешние трудные деревенские времена сохранить нелегко.
- Сердце нашей школы - это Зинаида Васильевна Ефимова. Она обеспечивает мои тылы в нашей сегодняшней повседневной борьбе за выживание, в буквальном смысле физическое, и духовное. Ведь школа - это и особый дух, особые отношения между педагогами. Многого нам стоит сохранить сильный педколлектив, большинство учителей имеют высшее образование, а это сегодня встретишь не часто. Вот и во многих школах г.Лихославля словесность, иностранные языки преподают выпускницы педучилища, а у нас известные в районе учителя: Кондратьева Л.И., Иванова Л.И. Они костяк нашего молодого коллектива. В этом году школа полностью укомплектована кадрами, хотя долгое время у нас не было физика. Но проблему решили, мало того, планируем покупку компьютеров и введение информатики.
- Елена Николаевна, не секрет, что в последние годы многие школы только могут мечтать о капитальном ремонте, большинство довольствуется латанием дыр. А у вас - чистота в классах, дорогие светильники на потолках. В кабинетах стены обоями поклеены…Откуда средства, может быть, роно вам благоволит?
- Да нет - ремонт сделали капитальный на свой страх и риск, без всякого согласования с роно. Не могли мы больше находится в том помещении, которое у нас было: обсыпались швы потолков, электропроводка в аварийном состоянии. И пошли по местным органам самоуправления - в администрацию сельского округа, во главе с Кузьминой Надеждой Николаевной, которая откликнулась на все наши просьбы, подключили депутата по нашему округу - Морева Владимира Владимировича. Я думаю, если бы не он, мы нашу районную администрацию "не разбудили бы". Да и вообще чего только не придумаешь, чтобы провести ремонт. Начали мы с замены проводки, последовали штукатурные работы, которые нас не удовлетворили… И мы решили, если удалось малое, надо добиваться большего. У нас была главная проблема - крыша, которая текла. И мы схитрили - начали не с крыши. Покрыли бы крышу первой - нам на ремонты никто денег не дал. Как в бою мы пошли обходным путем - побелили потолки, обновили панели. И естественно, что жалко стало денег и трудов - не только нам, но начальству, приехавшему посмотреть на красоту. Но уж они, конечно, не догадывались о тонкостях нашего стратегического плана.
- Удивительно просто разбираетесь вы во всех нюансах современной хозяйственной жизни. Откуда такая хозяйская жилка?
- А как же? Школа для нас второй дом, а для кого-то из нас и первый… А потом и желающих с нами работать стало больше, наши деньги нужны. Прежде чем начать ремонт консультировались с межотраслевым хозяйством. Его руководитель, Масалким Иван Матвеевич, поверил нам.
- Неужели все проблемы удалось решить?
- Нет, конечно: одни решены, но пришли новые. Самая главная беда не только нашей школы - аварийный спортзал. Нужно менять полы. Долгое время роно не могло найти доску… Сами взялись за дело - половая доска приобретена, сохнет, дело за малым осталось. Вот главная проблема - нет у директора школы как у хозяйственника свободы. Не могу я на прямую выходить на организации… Сейчас все предлагают нам свои услуги, но у меня нет власти, нет полномочий работы с ними. Нас всегда сдерживает роно, в руках которого львиная доля наших средств. Дайте нам бюджетные средства (те же 300 миллионов) - мы распределим их с большей пользой для себя.
- Не страшно вам было вступать в полемику с вышестоящими…
- Ну что таить - досталось нам. Сначала ругал меня Сергей Алексеевич Алексеев, начальник роно, кричал по телефону: "Ни за что не отвечаю. Что вы творите… Ответственность вся на вас". А потом приехал и уже хвалил: "молодец, ну вот только крышу надо было вперед сделать". Ну кто бы мне на крышу хоть рубль выделил, если бы мы внутренний ремонт взяли и не начали? Вообще, была у нас идея переделать плоскую крышу в двухскатную, черепичную. Мы ее и не оставили, заказали проектную документацию (помог глава администрации района В.Н.Иванов) - это наша главная задача на будущий год.
- Чувствую, что как хозяйственник вы состоялись, а как собственно школьные дела… Ученики отвечают взаимностью вашему рвению улучшить жизнь родной школы?
- К сожалению, учеников у нас пока больше, чем положено - 220 на первое сентября. Грустно говорить, но, вопреки всем заявлениям в прессе, у нас катастрофически не хватает учебников. Подавляющее большинство родителей наших детей не имеет средств, чтобы купить ребенку комплект учебников. Ведь сельские семьи до сих пор большие, и это при массовой безработице. На одного ученика комплект - 150 тысяч, а у нас многие и такими суммами редко располагают. Другая проблема - особый контингент сельских учащихся. Две трети - из неполных семей. Родители от нелегкой жизни пьют, дети предоставлены сами себе, но в школу все равно рвутся. Ведь только здесь многих из них накормят. Питание, к сожалению, у нас получают не все. Деньги в районе на это не выделяются. Сами крутимся, как можем - овощами на зиму себя обеспечиваем с пришкольного хозяйства. Если бы хоть часть питания нам оплачивали, мы бы смогли охватить большее число учащихся. Сейчас же многие приходят в школу голодные. А что может требовать учитель с полуголодного ученика?
- Это, вероятно, сказывается и на уровне подготовленности учащихся. Как у вас обстоят дела с дальнейшим устройством ваших воспитанников?
- И сейчас есть много талантливых от природы детей, которые хотят и могут учиться. Вот пример: два года не было физика, тем не менее некоторые учащиеся самостоятельно предмет изучали и успешно сдавали экзамены, поступая затем в вуз, где он является профилирующим.
- Заканчивая разговор, я все по-прежнему видел перед собой молодую приятную в общении женщину, при взгляде на которую вряд ли догадаешься, что за ее плечами целый школьный коллектив, множество опытных и гораздо старших ее людей. И каждый из них, вероятно, со своим нелегким характером, с пустым кошельком (аванс за сентябрь после предпраздничных выплат здесь так и не получили, а зарплату вновь не обещают до декабря). Откуда берутся силы у нее, почему не бросила все давно, не уехала в город, где удачно могла устроиться сама, где работает муж, где прошло студенчество и юность?
- …Бьешься, как рыба об лед. Хочется иногда все бросить, не видишь выхода своей энергии, своим потенциалам. Роно таких директоров, как я, не отмечает - никто спасибо не скажет. Нет стимула, - на прощание пожаловалась она. Но через мгновение улыбка вновь вернулась на ее лицо. Спустя минуту в учительской она деловито разговаривала с коллегами, давала распоряжения. Ничего неестественного не было в этой картине - молодость, она берет свое - жизнью, энергией, силой.
- И в этом гарантия будущего русской школы.
© Кузьмин В. Молодость берет свое [беседа с директором сельской школы с. Вески Лихославльского р-на Е. Кузнецовой] // Тверская Жизнь. 1997, 3 октября.
Наверное, нигде так сильно не видны все сложности российской общеобразовательной школы, как на селе. Именно деревня еще до сих пор не ощутила те незначительные положительные тенденции в развитии экономики, о которых в последнее время так часто говорят на верхних эшелонах власти. Безработица, преступность, алкоголизм и многие другие недуги современной жизни властвуют сегодня и на просторах русской деревни.
В селе Вески, бывшей центральной усадьбе некогда вполне благополучного с-за Лихославльский, работает десятилетняя средняя школа, возглавляет которую самый молодой директор в Тверской области - Елена Николаевна Кузнецова. Великий груз ответственности, который несет она на себе, вряд ли соизмерим с условиями работы любой городской школы. Здесь свои проблемы, маленькие и большие, многие из которых и опытному директору не по зубам, а Елена Николаевна их решила.
Об этом и пошел разговор с обаятельным и энергичным директором.
Не успел я задать первый вопрос, как Елена Николаевна сама заговорила о главном - о своем уникальном педагогическом коллективе, который в нынешние трудные деревенские времена сохранить нелегко.
- Сердце нашей школы - это Зинаида Васильевна Ефимова. Она обеспечивает мои тылы в нашей сегодняшней повседневной борьбе за выживание, в буквальном смысле физическое, и духовное. Ведь школа - это и особый дух, особые отношения между педагогами. Многого нам стоит сохранить сильный педколлектив, большинство учителей имеют высшее образование, а это сегодня встретишь не часто. Вот и во многих школах г.Лихославля словесность, иностранные языки преподают выпускницы педучилища, а у нас известные в районе учителя: Кондратьева Л.И., Иванова Л.И. Они костяк нашего молодого коллектива. В этом году школа полностью укомплектована кадрами, хотя долгое время у нас не было физика. Но проблему решили, мало того, планируем покупку компьютеров и введение информатики.
- Елена Николаевна, не секрет, что в последние годы многие школы только могут мечтать о капитальном ремонте, большинство довольствуется латанием дыр. А у вас - чистота в классах, дорогие светильники на потолках. В кабинетах стены обоями поклеены…Откуда средства, может быть, роно вам благоволит?
- Да нет - ремонт сделали капитальный на свой страх и риск, без всякого согласования с роно. Не могли мы больше находится в том помещении, которое у нас было: обсыпались швы потолков, электропроводка в аварийном состоянии. И пошли по местным органам самоуправления - в администрацию сельского округа, во главе с Кузьминой Надеждой Николаевной, которая откликнулась на все наши просьбы, подключили депутата по нашему округу - Морева Владимира Владимировича. Я думаю, если бы не он, мы нашу районную администрацию "не разбудили бы". Да и вообще чего только не придумаешь, чтобы провести ремонт. Начали мы с замены проводки, последовали штукатурные работы, которые нас не удовлетворили… И мы решили, если удалось малое, надо добиваться большего. У нас была главная проблема - крыша, которая текла. И мы схитрили - начали не с крыши. Покрыли бы крышу первой - нам на ремонты никто денег не дал. Как в бою мы пошли обходным путем - побелили потолки, обновили панели. И естественно, что жалко стало денег и трудов - не только нам, но начальству, приехавшему посмотреть на красоту. Но уж они, конечно, не догадывались о тонкостях нашего стратегического плана.
- Удивительно просто разбираетесь вы во всех нюансах современной хозяйственной жизни. Откуда такая хозяйская жилка?
- А как же? Школа для нас второй дом, а для кого-то из нас и первый… А потом и желающих с нами работать стало больше, наши деньги нужны. Прежде чем начать ремонт консультировались с межотраслевым хозяйством. Его руководитель, Масалким Иван Матвеевич, поверил нам.
- Неужели все проблемы удалось решить?
- Нет, конечно: одни решены, но пришли новые. Самая главная беда не только нашей школы - аварийный спортзал. Нужно менять полы. Долгое время роно не могло найти доску… Сами взялись за дело - половая доска приобретена, сохнет, дело за малым осталось. Вот главная проблема - нет у директора школы как у хозяйственника свободы. Не могу я на прямую выходить на организации… Сейчас все предлагают нам свои услуги, но у меня нет власти, нет полномочий работы с ними. Нас всегда сдерживает роно, в руках которого львиная доля наших средств. Дайте нам бюджетные средства (те же 300 миллионов) - мы распределим их с большей пользой для себя.
- Не страшно вам было вступать в полемику с вышестоящими…
- Ну что таить - досталось нам. Сначала ругал меня Сергей Алексеевич Алексеев, начальник роно, кричал по телефону: "Ни за что не отвечаю. Что вы творите… Ответственность вся на вас". А потом приехал и уже хвалил: "молодец, ну вот только крышу надо было вперед сделать". Ну кто бы мне на крышу хоть рубль выделил, если бы мы внутренний ремонт взяли и не начали? Вообще, была у нас идея переделать плоскую крышу в двухскатную, черепичную. Мы ее и не оставили, заказали проектную документацию (помог глава администрации района В.Н.Иванов) - это наша главная задача на будущий год.
- Чувствую, что как хозяйственник вы состоялись, а как собственно школьные дела… Ученики отвечают взаимностью вашему рвению улучшить жизнь родной школы?
- К сожалению, учеников у нас пока больше, чем положено - 220 на первое сентября. Грустно говорить, но, вопреки всем заявлениям в прессе, у нас катастрофически не хватает учебников. Подавляющее большинство родителей наших детей не имеет средств, чтобы купить ребенку комплект учебников. Ведь сельские семьи до сих пор большие, и это при массовой безработице. На одного ученика комплект - 150 тысяч, а у нас многие и такими суммами редко располагают. Другая проблема - особый контингент сельских учащихся. Две трети - из неполных семей. Родители от нелегкой жизни пьют, дети предоставлены сами себе, но в школу все равно рвутся. Ведь только здесь многих из них накормят. Питание, к сожалению, у нас получают не все. Деньги в районе на это не выделяются. Сами крутимся, как можем - овощами на зиму себя обеспечиваем с пришкольного хозяйства. Если бы хоть часть питания нам оплачивали, мы бы смогли охватить большее число учащихся. Сейчас же многие приходят в школу голодные. А что может требовать учитель с полуголодного ученика?
- Это, вероятно, сказывается и на уровне подготовленности учащихся. Как у вас обстоят дела с дальнейшим устройством ваших воспитанников?
- И сейчас есть много талантливых от природы детей, которые хотят и могут учиться. Вот пример: два года не было физика, тем не менее некоторые учащиеся самостоятельно предмет изучали и успешно сдавали экзамены, поступая затем в вуз, где он является профилирующим.
- Заканчивая разговор, я все по-прежнему видел перед собой молодую приятную в общении женщину, при взгляде на которую вряд ли догадаешься, что за ее плечами целый школьный коллектив, множество опытных и гораздо старших ее людей. И каждый из них, вероятно, со своим нелегким характером, с пустым кошельком (аванс за сентябрь после предпраздничных выплат здесь так и не получили, а зарплату вновь не обещают до декабря). Откуда берутся силы у нее, почему не бросила все давно, не уехала в город, где удачно могла устроиться сама, где работает муж, где прошло студенчество и юность?
- …Бьешься, как рыба об лед. Хочется иногда все бросить, не видишь выхода своей энергии, своим потенциалам. Роно таких директоров, как я, не отмечает - никто спасибо не скажет. Нет стимула, - на прощание пожаловалась она. Но через мгновение улыбка вновь вернулась на ее лицо. Спустя минуту в учительской она деловито разговаривала с коллегами, давала распоряжения. Ничего неестественного не было в этой картине - молодость, она берет свое - жизнью, энергией, силой.
- И в этом гарантия будущего русской школы.
© Кузьмин В. Молодость берет свое [беседа с директором сельской школы с. Вески Лихославльского р-на Е. Кузнецовой] // Тверская Жизнь. 1997, 3 октября.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)