Сестра вместо поэта

Скоро придет другой

Поэта Владимира Соколова не стало пять лет назад на излете морозного января. Он не дожил года до своего юбилея... Ушел так внезапно, что многие не заметили. Потом было сообщение по радио, похороны, памятные вечера, несколько книг. Здесь на родине, где он давненько не бывал, тоже вспомнили о Владимире Соколове во многом благодаря его сестре Марине Николаевне, которая живет в Лихославле.

Марина Соколова, 2001 г. Торжок

За пять лет многое изменилось. Слово классик в многочисленных публикациях как бы слилось с именем поэта. Модно стало вспоминать в мемуарах, что когда-то был отмечен вниманием или даже дружбой умного и талантливого, не склонного к панибратству (даже в одно время, несмотря на известную «русскую» болезнь) человека, почти гения, который к тому же умудрялся «не принадлежать ни к тем, ни к этим...». Ах, как это раздражало интеллигенцию, разбежавшуюся вдруг по углам – кто в западники, кто в славянофилы.

Почему почти гения, я бы сказал, – без малого гения... Потому что нам всегда чего-то не хватает, чтобы прикоснуться к торжеству великого дара, которым обладал и умело пользовался, например, Владимир Соколов.

«Скоро придет другая...»

Бывает так иногда – уходят поэты, остаются друзья, родственники, вдовы. И они – в центре всего, поэт исчезает. Но бываю такие самоотверженные слуги у гениев, их верные спутники, как сестра Владимира Соколова, Марина Николаевна.

Конечно, Владимир Соколов всегда оставался главным для своей семьи – сестры и мамы, Антонины Яковлевны Соколовой. Их дом в центре Москвы, в Китай-городе (о «Дворе у Китайгородской стены» (1971) Марина напишет свою вторую детскую книгу), любили посещать многие Володины друзья – Фатьянов, Сергей Никитин, Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина... Пока они были – пока они были друзьями – пока был этот дом – пока была семья.

Но дети уходят из семьи, чтобы остаться с другой. Помните, романс Соколова из поэмы «Дублер», кажется?

Листья летят пургой,

Маленьких птиц пугая.

Скоро придет другой,

Скоро придет другая...

И она пришла, болгарка Хенриэтта Кристевна Попова, – Буба, под этим именем ее все знали. И подарила Владимиру Соколову детей, Снежану и Андрея. Но потом случилась трагедия, которая изменила жизнь всех Соколовых. Обесчещенная Смеляковым (было на этот счет потом разбирательство), выбросилась она из окна. Соколов находился на грани безумия, агенты КГБ и карета и психушки ждали у подъезда и... Марина Соколова устремлялась на перерез врачам, шла к генералу Ильину, что-то доказывала...

Снова «пришла другая», опытная и внимательная. Ее звали Майя Луговская, вдова того самого поэта. Он вернулся к жизни у нее на даче. Чуть позже они переписывались много. Луговская признавалась Соколову в любви. Но он вновь выбрал другую и... поехал с ней на Селигер.

И так – другие, другие, другие. Потом, к устью жизни, они превратятся в одну «другую» Марианну, которой будет отдано все: перепосвящены все стихи, даже издана целая книга «Стихи Марианне».

...Знает цветок земной,

Знает земля сырая,

Милая, Бог с тобой,

Мы не достойны рая.

Вся жизнь – с «другими», а детей воспитывали мама и сестра. Растили, учили и... хоронили тоже. После смерти Бубы как будто злой рок преследовал семью Соколовых. И когда страшная сокрушительная трагедия случилась с Андреем Соколовым, Марина и мама все приняли на себя. Потом была долгая и мучительная болезнь Антонины Яковлевны. Рассказывают, как Соколов забирался в окна больницы, чтобы передать матери гостинцы.

Но «другая», «другая» все сильнее забирала его себе.

А мне надоело скрывать,

Что я вас люблю, Марианна;

Держась и неловко и странно,

Невинность, как грех, покрывать...

Владимир Соколов не приехал на похороны матери, лишь однажды побывал на ее могиле. Он не видел и своих родных внуков...

«Поезд ушел, он мне и не нужен...»

Но сестра разве может предать родного брата. Уже после смерти поэта Марине представилось, что он пришел к ней на яву в зыбкой дымке под ветвями дуба, попросил быть его, что ли, заместителем здесь, на земле. И незадолго до ухода, чувствуя себя неважно, он звонил все же Наталье Дуровой, подруге, которая связывала его с прошлым и с Мариной (артистка и писательница дружат по сей день), чтобы, если что... – она сообщила в Лихославль.

Уже лет десять Марина Николаевна Соколова живет в Лихославле, вернулась на родину из Москвы. Из жизненных забот главные две – память о брате и друзья человека – пес Вики и сероглазые кошки.

Не представляю, как пустынно было бы в Лихославле, если бы не Марина Николаевна, зачинатель многих литературных дел. Как только встали стены нового дома, первое, что сделала Соколова, построила в центре сада под огромным дубом шатровую беседку. Летом в ней всегда полно гостей – друзей, людей творческих. Приезжают писатели из Твери и Москвы, приезжают из лихославльских сел целыми классами, чтобы под дубом, который был посажен когда-то в честь рождения поэта, услышать слово... Не перестаю удивляться энергии Марины Соколовой. Но я не удивляюсь и желанию учителей и библиотекарей звать ее в гости.

Рассказчик она превосходный, особенно для юной аудитории. И непременно дарит свои новые книги о родной земле. В школах и библиотеках района – целые галереи рисунков по мотивам ее двух последних книг, сказки «Где живет добрый пес Джек?» и повести «Колодец».

Если бы не Марина Соколова, кровно родной поэту человек, то, как мне кажется, творчество Владимира Соколова в Лихославле вспоминали бы ныне не многие и иначе. Не так трепетно и живо, как это сейчас происходит, благодаря искреннему и подвижническому труду Марины в память о брате.

А местную бюрократию она просто пугает своим неравнодушным отношением к творческой жизни города в частности и к быту горожан вообще. Конечно, давно никто из начальников не боится статей в «Правде», что публиковала Марина Соколова, и которые когда-то будоражили здесь аборигенов. Иной ныне сочтет такую статью бесплатной рекламой.

Да, лихославльский чиновник не привык к такой непокорной активности. Марина Соколова хочет поставить поэту памятник, мемориальный камень, провести творческий вечер, да не один. И все непременно так, чтобы был смысл и не стыдно друзей из столицы привезти.

Но ведь оно без гостей – тише и спокойнее, а без поэтов – и того лучше.

Никаких хлопот в жизни без поэтов.

Накануне Нового года, когда в ее доме было всего + 6 градусов (давление газа оказалось настолько низким, что температура в котле едва поднималась), московские подруги, с которыми она обычно встречает праздник, в Лихославль замерзать не поехали. 2003 год встретила одна, в холоде ночном чокнулась с президентом Путиным по телевизору.

Но Марина Соколова знает о своем одиночестве больше, чем об этом догадываются ее редкие недоброжелатели...

Поезд ушел, он мне и не нужен:

Поезд, иди, куда шел.

Я приготовлю кофе на ужин,

Сяду одна за стол.

Эти строки написала сама Марина. Кофе на ужин, вечерние бдения за письменным столом. Иногда одиночество ощущается не так ярко, потому что в дом готовы всегда заглянуть сотни поклонников ее брата и ее неуемной творческой натуры. Да, сейчас их нет, они где-то с «другими»... И так часто бывает, когда вдруг тяжко и некому принести воды.

Но даже в мелодии Соколовского романса друзья все равно возвращаются назад, хотя бы для этого сначала случится уйти... И уже скоро придет другой, снова придет другой – тот, который теперь воскреснет только в симфонии смыслов великой поэзии.

© Кузьмин В. Сестра вместо поэта [о Марине Соколовой] // Тверская Жизнь. 2003, 14 янв.

Так захотелось вечно жить...

Окно в жизнь. Тверь, 2002, 192 с., 1000 экз., ISBN 5-94789-010-0

«Окно в жизнь» – третий по счету альманах работ инвалидов, объединенных творческим энтузиазмом известного в Твери организатора общественной жизни Надежды Бельтюковой.

Издание примечательной книги не обошлось без помощи администрации области. Альманах вышел в свет и благодаря участию Владимира Платова, который прочитал рукопись и даже написал к ней небольшое доброе вступление. А в качестве редактора выступил современный тверской поэт и наставник литературной молодежи Евгений Сигарёв.

Четырнадцать авторов из разных уголков губернии собраны под одной обложкой не случайно. Их отличает особенное отношение к жизни, в которой они часто многого, как кажется, лишены по вине физических недугов, которые, впрочем, не мешают им достигать ярких высот в творчестве...

Литература для них, по преимуществу поэзия, – целительное снадобье, которым они щедро вот уже несколько лет делятся со своими поклонниками.

Свой поэтический диалог альманах начинает с нового поэтического имени, открытого, кстати сказать, благодаря Бельской районной администрации, которая минувшим летом издала первую книгу стихов Виктора Королева. Он – неисправимый романтик, который пытается услышать в лаконичных подчас голосах природного мира, – слово вечности. Мотивы реального мира выводят лирического героя его поэзии в эфиры дальние:

Лицо печальное луны

На покрывале черном ночи.

Глоток вселенской тишины

И звезд мигающие очи

Меня влекут на Млечный путь:

Проснись и виждь

Духовным оком...

Сила духа, внимание к его чистоте, существование в напряженном духовном бдении – об этом тверские «викторианцы» размышляют очень часто. Быть может потому, что неведомая вечность, в которую мы уходим, однажды коснулась их черным крылом. «...Вот звезда скатилась в реку, // <...> Суждено и человеку // В омут времени нырнуть...». Их горний полет словно подстегивает бездна недуга, пропасть, над которой по воле рока теперь идет их жизнь. Оттого восторгает, просто захватывает поэтическая смелость, с которой они рвутся к небесам, приближают их к себе, к нам...

...Вот летит вечерница в ночи,

Подобрать бы к вечности ключи,

Запереть бы боль, тоску и страхи.

Сел на крышу месяц золотой,

Это я вздохнувшим сердцем вижу.

И земле от света надо мной

Стала высь небесная поближе.

О таких стихах, как у Виктора Королева, писать не хочется. Хочется их читать вслух, как и многие из поэтических размышлений старичанки Оксаны Кряжовой. В альманах вошли ее стихи о России, судьбе нашего народа, крутых поворотах истории («Русские понятия», «Вопрос к России», «Русские о русском», «Спор эволюции с революцией»). Но все-таки Кряжовой больше удаются тексты-состояния, в которые влита целая симфония ощущений: «Я знаю, что все измаяны, // Что стало совсем невмочь. // В слепые глаза отчаянья // Беззвучно хохочет ночь...». Обратите внимание на то, что эти предельно личные строки одновременно и о нас всех, и о стране, которая больна: «...И запах гнилой сивухи // Витает над всей страной». Эти люди, словно не только знают, но и верят в то, что они не одни, что нам без них не обойтись. Жизненным азартом и сопереживанием стране, губернии, городу, соседу проникнуты тесты Надежды Бельтюковой (Тверь), Екатерины Смолиной (п. Обудово), Александры Волковой (Тверь), Нины Сундеевой (Осташков), Аллы Кузьминой (п. Озерный), Виктора Кузнецова (Вышний Волочек), Елены Кущевой (Осташков).

Особенное состояние авторов «Окна в жизнь» остро передает в стихах Ренэ Лир (Тверь). Впрочем, у нее был другой путь преодоления беды, точнее, ее одоления... Можно просто смириться со своей нелегкой долей, а можно увидеть в ней не рок или фатум, а воспринять как божий дар – смиренно, кротко и покорно.

Снежинка села на рукав

Легко, доверчиво и просто.

Как будто друга увидав...

...Так захотелось вечно жить,

И чтоб она не улетала...

Рене Лир в своих христианских стихах учит довольствоваться малым и радоваться малому – и за все это не уставать благодарить: «Спасибо, Господи, за то, что мне дано: // За солнца луч, за дождь...». И, конечно, за одну только радость жить на этой земле, смотреть в окна, широко открытые в пространство окружающего тебя мира. Этот прекрасный мир никогда не ограничивался для «викторианцев» приметами провинциального пейзажа, хотя они часто и много пишут о малой родине преимущественно в стилистике цветастой народной поэзии. Возможно, главное их жизненное качество – неравнодушие. Оно и дало первый импульс к творчеству, к проявлению в разной степени яркого литературного дара.

В русской провинции может быть скука

Только кому-то не нам,

В детстве стрелявшим из малого лука,

Кушавшим щавель «с кваском полам»... – пишет Галина Воробьева из Сонкова. Действительно, с авторами альманаха «Окно в жизнь» не соскучаешься... Потому что именно такие смелые вопреки несчастьям люди открывают и наши, иногда захлопнутые наглухо души, свежему дыханию любви, добра и понимания.

© Кузьмин В. Так захотелось вечно жить... [Окно в жизнь. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2003, 20 февр.

Если свечи погасли – есть звезда

Круг, Михаил. «Чтобы навсегда меня запомнили...»: стихи и песни. Тверь: Золотая буква, 2002, 160 с., 1000 экз., ISBN 5-660-7591-38

Грустно, что первое избранное знаменитого тверского шансонье Михаила Круга вышло после его трагической смерти.

Так часто бывает, что звезды живут среди нас – горят, щедро дарят нам свой свет. Но никто не задумывается о значении и силе этого дара до тех пор, пока он есть. Михаила Круга любила и знала вся Тверь, не взирая на возраст, музыкальные и литературные пристрастия: обыватели, интеллигенты, начальники – честные из них и воры...

Люди уходят, а звезды не гаснут – в сердце, в душе, в памяти звучит мелодия и голос. Для нас, современников, Михаил Круг – это уже навсегда. И не раз еще всплывет в сознании строчка, и мы споем:

Веришь не случайно, и жизнь большая тайна,

Так подойди ж ко мне, мы вместе споем.

И пусть никто не слышит, и музычку не пишет,

И слов никто не знает, только мы вдвоем...

«Только мы вдвоем...» – это одна из формул, если они бывают, успеха Михаила Круга у публики. Первая его книга, тщательно и, я бы сказал, любовно составленная Ефимом Беренштейном, впервые открывает нам Круга-поэта...

Жизнь Михаила Круга, оборванная так внезапно, словно в его песне. Такая жара была летом, цвели сады еще, листва шумела... А поэт – так бывает у немногих поэтов – как будто все рассказал уже:

...Так же весело шумит в саду листва,

Ведь до осени еще ей жить и жить.

Дым и пепел из истлевших сигарет,

А в душе...

А в душе не верю,

Нет.

Но да – пепел сигареты, как пепел жизни, метафора судьбы – как это по-человечески верно сказано об участи простого человека, точнее – просто человека. Ведь так случилось, что и здесь Круг пишет о себе и, что примечательно, здесь, как и вообще достаточно часто в своих песнях, что-то не договаривает.

На холме

Фотография и четные цветы,

Тоже срезанные с каплями росы...

...Срезанные, как только что срезали чью-то жизнь. Чтобы так писать, в репликах диалогов недоговоренных, надо рассчитывать на немалую степень доверия слушателя, который всегда оказывается соавтором Михаила Круга.

А он, слушатель, и был не только соавтором, но и единственным и гласным героем текстов Михаила Круга здесь, на улицах древней и современной Твери. У Михаила Круга Тверь – пространство вневременное: у него такое зрение памяти человеческой.

Двор «Пролетарки», казармы, «Париж»,

Где-то ямщик едет там за углом,

Пьяных цыган развозя по домам да с песней...

Что же ты, милая девочка, спишь?

Сны интересные будут потом,

Едем с цыганами – с ними еще интересней!

Не смотря на определенные, так скажем, вольные законы жанра, к Твери, как к матери, герой песен Круга всегда относится с великим почтением. «Слушай, мой город: пока тишина, // Я тебе тысячи песен спою!» – песен, слаще, грустнее и гораздо поучительнее многих сказок соблазнительной Шахерезады, вняв историям которой «Афанасий спускает ладью...». Обратите внимание, сколько разных и далеко не поверхностных ассоциаций и впечатлений рождают с виду простые тексты Круга.

Тверь у него исполнена святости дел добрых предков, другое дело – тверичи... «Гуляйте, мои тверичи...» – и они гуляют, прожигают жизнь, кутят и развратничают. Именно развратничают. Круг демонстрирует необъятные возможности городского романса как жанра, способного переплавить в художественный образ практически любой материал жизни, используя любую лексику – от жаргона до табу.

Его песни – истории жизни, которые заменят многие толстые романы. В них все названо своими именами, вся «поэзия» пришла из жизни, в которой есть место символам гораздо более ярким и значимым, чем те, которые рождает искусство. Здесь: смерть – просто смерть («Про Афганистан»), Бог – это крест и купола наколками на бренном теле («Кольщик»), дом – это просто мать («Письмо маме», «Осенний дождь»), воля – это просто Волга, это Селигер «играет водой под веслом...».

Тексты Круга – по смыслу и ритмически сверхэмоциональный диалог, в обрывках фраз, которые мысленно легко складываются в своеобразный житейский или воровской эпос. В этом смысле характерно стихотворение «Селигер»: полное смешение тем, жанров, синтаксически – голосов, точек зрения...

А вот вспомнил сейчас...

А вот вспомнил...

Прости, я все забыл...

– Я простила тебя...

Городские песни Круга несут в себе всегда очень конкретную житейскую мудрость, от которой сама жизнь часто заставляет отворачиваться. Ведь и проститутка «хочет любви, детей, семейного покоя» («Я знаю вас»), а в бытовой грязи и предательстве тоже рождается чистое чувство («Чай с баранками»). Потому, например, «Синее платьице» – это почти воровское «Жди меня и я вернусь»: «обещал ведь ко мне, а, наверно, вернулся домой...». И все это рождено сознанием художника в целом достаточно далекого от, как сказали бы лет пятнадцать назад, деклассированной среды. Для такой работы со словом надо обладать грандиозным даром стилизатора (хотя бы романс «Катя»). Благодаря ему, не смотря на некоторые фактические неточности («Владимирский централ... – этапом из Твери»), песни Михаила Круга стали своими в той среде. Мало того, они как бы объединили наш мир, показали наше внутреннее единство, о котором мы забываем в повседневности: от сумы и тюрьмы не зарекайся...

«Жизнь блатную песней успокойте...» – эта формула имеет обратную сторону: жизнь цивильную потревожьте песней, правдой. А некоторые предпочитают обходиться без правды. Потому Михаил Круг, да, – любим в народе, но у элиты как бы не в чести. Ведь и у определенного рода музыкальной тусовки Круг, благодаря своему таланту, был в буквальном смысле комком в горле...

Свечи, о который пел Михаил Круг, погасли, но звезда – Россия – осталась.

«Звезда – Россия...» – образ чей? Настоящих поэтов – Есенина, Рубцова, Владимира Соколова. Образ Михаила Круга...

Если свечи потухнут – есть звезда.

Та, которая будет гореть всегда, –

Это Вера, Надежда,

Любовь моей жизни – Россия.

© Кузьмин В. Если свечи погасли – есть звезда [Круг М. «Чтобы навсегда меня запомнили...»: стихи и песни. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2003, 14 февр.

Зарифмованный бальзам

О новой книге Нины Суходоловой

Суходолова, Нина. Русская: стихи. Тверь, 2002. 96 с., 2000 экз., без
ISBN

Свою третью книгу стихов тверская поэтесса Нина Суходолова назвала просто – «Русская». ...И все, что должно прилагаться к этому определению в поэтической тетради есть – и величественный гимн родной земле, и проникновенное признание ей в любви, и боль за необустроенность пространства с «названьем кратким – Русь».

И стихотворчество коренной тверитянки и педагога Нины Суходоловой – это ведь тоже одна из самых распространенных русских болезней, которой она заболела в начале 1990-х годов. С тех пор Нина Александровна непременный участник многочисленных литературных конкурсов – пишет по любому поводу. Блистает сочинительством в телепередачах и разнообразной рекламной «самодеятельности»...

Нина Суходолова обладает немалым даром рифмоплета, воплощающем в ровных строках поэтических упражнений жизнь мужественной тверской женщины. ...Матери, бабушки, все еще любовницы, наконец, – в общем одной из немногих тверитянок, которые проявляют определенные способности к творчеству вообще.

Эта женщина, лирическая героиня которой хочет всего того, чего так не хватает дамам в серой тверской действительности. Прежде всего – любви и внимания, которые остались позади – в молодости...

Памятный тот полусвет,

Тихий уют полузала,

Ваше: «А сколько вам лет?»

Словно удар прозвучало...

Стихотворение «Полусон» воплощает очень значимую черту лирической героини стихов Нины Суходоловой – желание того, чтобы в жизни все было в высшей степени: дружба, разлука, радость, ненависть: «...Встреча в один полушаг // Так и не стала свиданием». А раз всего этого нет, раз «...не целуют руки нам мужчины», то можно, нужно, необходимо всё это придумать, всё пережить в стихах – и ярче, и свежее, и насыщеннее... Придумать, сыграть Прекрасную Даму в отсутствии интересных кавалеров.

Я не ревную к молодости лет

И перестала старости бояться...

Поэтесса, которая так много, как Нина Суходолова, пишет о возрасте, обладает изрядной долей мужества и уверенности в своих силах, в том числе изобразительных. И никогда не отказывается от борьбы – с невежеством, одиночеством и даже временем. Способность творить, грезить, предаваться мечтам – дар, который может снести на пути своего развития любые преграды, даже временные.

Потому что есть сила в женщинах, вовсе не связанная с их способностями к стихосложению, сила – привлекать внимание мужчин: «...и если уж пойти на откровенность, // Мы просто счастливы, что вы на свете есть». Поэтому от любви простой, человеческой, героиня Нины Суходоловой никогда не откажется, а вот от любви, рожденной творчеством, она торопится бежать (стихотворение «Зачем вы поэтессу полюбили»). Конечно, это очень странный и нелогичный женский конфликт. Сперва она ждет его внимания, бьется в сетях тоски и отчаянья, а потом стремительно отказывается от его чувств. ...И все потому, что чувство эти рождены ее поэзией.

...Ведь я в своих творениях одна,

А наяву совсем уже другая.

...История закончится ничем,

А в голове все крутится: «Зачем?

Зачем вы поэтессу полюбили?».

Земля Верхневолжская с красотами ее природы – возможно именно то, что в первую очередь и делает человека счастливым от ощущения, что он – русский. «Затьмачье», «Волга», «Святое украшение Твери», «Князево» – все это яркие полотна, которые украшают галерею образов родной земли, созданных Ниной Суходоловой. Очень емкий образ находит она, когда говорит о том, «что душа <...> моя из этих мест не хочет выселяться».

Стихи Нины Суходоловой из ряда известного и широко распространенного сегодня вида творчества, которое составляет элемент повседневной жизни для сотен тверитян, увлеченных литературой.

К сожалению, образцы великой поэзии не всегда привлекают внимание масс обывателей. Я бы сказал, что запредельное – неизведанное – в творчестве противопоказано обывателю вообще. Прикосновение к тайне великой поэзии – испытание, которое не всякий способен вынести.

Таким образом, легко жить в суете действительности, прибегая к творчеству как к словарю, как к панацее, своеобразному «зарифмованному бальзаму».

Соберу всех несчастливых

В поэтический свой дом.

У кого душевный вывих,

У кого-то перелом...

Эти строки поэтессы, написанные с улыбкой, – серьезная формула благополучного бытия. И ее стихи – очередной наиболее безобидный способ утвердиться в жизни и сделать людей вокруг – и близких, и далеких, – чуть более счастливыми.

© Кузьмин В. Зарифмованный бальзам [Суходолова Н. Русская: стихи. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2003, 29 янв.

Отхлестана словами, не рукой...

Вера Грибникова... Из скромной подающей надежды в поэтическом мастерстве вагоновожатой и лидера «Росы» она вдруг превратилась в одну из самых заметных тверских поэтесс, в которой некоторые уже видят и преемницу и нынешнего руководителя Тверского Союза писателей. Она медленно и упорно двигалась по лестнице творческой карьеры – от внимательной ученицы многие годы официального мэтра тверской поэзии Александра Гевелинга и всевластной (так и надо в творчестве) хозяйки «росных» посиделок в библиотеке Герцена.

Так Вера – Вера Петровна Грибникова – стала поэтессой. Воспитанная в обстоятельствах черствой конкретики творческой и рабочей жизни, в стихотворчестве она полностью, судя по ее последнему сборнику, отдавалась иносказательности поэтической.

И книгу-то назвала как? «Зимородок»... Что значит – рожденная зимой: какой угодно: настоящей, а, скорее всего, – человеческой, творческой. И ведь, действительно, такой и была эпоха. Конец 1980-х, 1990-е – время надежд и разочарований. И оно стало временем Веры...

Добро и зло – извечная вражда.

Добро и зло – цветущий сад и вьюга.

Какое счастье поддержать друг друга,

Когда по-волчьи скалится нужда...

...В одной тропе, конечно, мало толку.

А если много троп соединить?

И Вера Петровна соединяла или иногда разъединяла – людей и поэтов в «Росе», разум и чувства, миры и пространства в дискурсе своих текстов. Последнее, безусловно, требовало особого мужества и терпения, прежде всего в творчестве. Путь аллегорического впечатления от жизни в изобразительном плане оказался для Веры Грибниковой наиболее приемлемым. Даже робкую слезу ее лирический герой позволяет обронить себе не иначе, чем в глубине души. «Из потерь и чувственных агоний // Вынесла я новую слезу. // Но она не по щеке стекает // Ручейком, соленою водой, // А в душе растерянной сияет...».

Аллегорический тон преимущественно распространяется у Грибниковой на сферу человеческих отношений ­– стихотворения «Ковер судьбы», «Пешки», «Осенние перелеты», «Госпожа любовь», «Зажигаю свечу...» и другие. В то же время ей без труда удаются проникновенные реалистические образы в немногих текстах – «Колыбельная», «Узелок на памяти моей»...

Но все же главное направление ее художественных поисков – изображение эмоциональной жизни в сравнении с чувственными ощущениями. Обратите внимание, например, на этот вот троп: «...и кутают меня воспоминания, // Как оренбургский ласковый платок». В этом легком фетишизме, который непременно содержит и почти эфирный эротический подтекст (стихотворение «Ошибка» об обманчивом ожидании возвращения любимого), есть одновременно все, что несет в себе образ оренбургского платка, который воспет в песне...

Возьмем текст о ночи любви («Текла ночная синева...»), чтобы увидеть, как рождается образ. Сравнение любви с огнем, костром, пожаром известно еще из поэзии классицизма, ей был характерен так называемый реалистический аллегоризм. У Веры Грибниковой здесь дополнительно появляется, я бы сказал, фольклорный полутон разговора с милым, в котором развертывается метафора любви-пожара, от которой остается лишь пепел человеческих отношений.

...И плыли искры над огнем

И пламя пело.

Сплетались в пламени одном

Два жадных тела.

А утром... горсточка золы...

Ответь же, милый:

«Зачем так ноченьки теплы,

А зорьки стылы?!».

Да, к аллегорике привыкаешь, подчиняешься ее законам. Но даже самый яркий метафорический образ может разрушить какой-нибудь неожиданный и неуместный прозаизм. Стихотворение «Ты вернулся»... В возвышенных иносказательных интонациях строится образ возвращения милого. Холод, остановивший время, растоплен весной его прихода, в которой пророс росток надежды. Обида прошла, утонула в очах, подружки же судачат, что он – всего лишь птаха вешняя. Символический ряд развивается по нарастающей и, наконец, мы у его венца... «Терпеливо слушаю советы, // Но не прячу я счастливых глаза. // Сколько ласки обещает лето! // ...Доброй будет на зиму запас». Последняя строка она о чем? О том, что много банок-склянок на зиму вместе будет заготовлено и ближайшая зима будет гораздо теплее ушедшей даже без милого, ибо погреб будет полным... Увлечься метафорической скорописью легко, но, расставаясь, надо помнить о читателе – он тоже увлекается.

Впрочем, иногда у Веры Грибниковой мы находим и вполне реалистическое и очень яркое воплощение какого-нибудь образа: например, образной основы фразеологизма «не с той ноги» в стихотворении «Спасибо примете».

...С изобразительной точки зрения мир действительно проще раскладывать на метафорические молекулы (весна – зима и прочее), чем на атомы конкретных эмоциональных состояний. Однако уже только одна попытка разгадать геном жизни оказывается всегда гораздо интереснее жонглирования отвлеченными представлениями о ней.

Отхлестана... Словами, не рукой.

Но сердце не щека, ему больнее.

Слова остры, они пощечин злее...

И с этим можно согласиться, если относиться к словам так, как Вера Грибникова. Строить из них мир, который не всегда или, как правило, конкретно никак не соотносится с реальностью и... жить в этом мире.

Но есть и другой мир, о котором знает поэтесса.

Разве сдержишь восхищенья стон

Там, где вод голубоватый глянец

Розовым закатом обращен

В ненаглядный девичий румянец.

Этот стон, крик, всхлип, гик восторга, не скроем, очень часто удается воплотить в слове и Вере Петровне Грибниковой.

© Кузьмин В. Отхлестана словами, не рукой... [Грибникова В. Зимородок. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2003, 9 янв.

«Кого утешит ваше слово?»

Короткие заметки о тверской литературе 2002 года

Тверская литература в 2002 году отличалась определенным однообразием в своей приверженности поэтическим формам. Поэзия властвует на просторах нашей губернии, по-прежнему владеет умами нового поколения поэтов. Марина Батасова, Вера Грибникова, Мария Гусева, Маргарита Ивицкая, Виктор Королев, Наталья Лосева, Ольга Никоноренкова, Виталия Чагина, Сергей Черный и другие... Мы должны быть счастливы, что сегодня очень многие тверитяне отдают свои лучшие дни постижению тайны творчества. Счастливы, что они берут в руки перо, не для того, чтобы убивать, а перо, чтобы порождать – идеи, образы... Они хотят понимать этот мир, они также хотят, чтобы и мы их поняли.

Сотни людей в губернии увлечены литературным творчеством. Возрастов совершенно разных – от самых юных до пенсионеров. Для многих способность писать – открытие недавних лет. Для некоторых, например, инвалидов – это едва ли не единственная возможность полноценной жизни в ярких красках изобразительных поисков и открытий. И многие из них, ощущая отсутствие любого художественного опыта и очень часто хоть какого-нибудь литературного образования, ищут подсказки у классиков. Но более всего замечательно то, что они обращаются к мастерам опытным... и те им отвечают взаимностью. Евгений Сигарев, Евгений Карасев, Валентин Штубов, Константин Рябенький много работают с новыми авторами. И в этом году мы увидели отчетливые и, я полагаю, щедрые плоды их деятельности – это многочисленные сборники стихов.

Еще два года назад, как вы помните, существовало некоторое непонимание между поколениями тверских литераторов, оно нашло свое воплощение и на страницах прессы, в многочисленных спорах, полемике. В действительности многие из авторов просто, как они считали, боролись за одну возможность – быть, а другие – за возможность оставаться. Разговор между руководством местного отделения СП РФ и группой писателей, покинувшей его ряды, был острый и дерзкий. Но сейчас очевидно, что он был очень полезным. В определенной степени он был и примером для тех, кто знал лишь о неком единственном пути в литературу, который почему-то непременно лежит через вступление в союз.

Членство в писательских союзах, литературных группах, издание книги, – все это, безусловно, может быть конкретной и зримой целью молодых авторов. Но главное – поиск художественного единства... И хотя наш земляк Владимир Соколов очень верно сказал о том, что «нет школ никаких, только совесть...», все равно остаются идеи, иногда художественные приемы и предпочтения, которые способны объединить людей. Обретение направления, тенденции поэтического движения в литературных объединениях очень многое дает молодым авторам, которые только становятся на путь мастерства. Творческих в прямом смысле литературных союзов в Твери нет со времен противостояния «тапповцев» и «никитинцев». Тверское отделение СП РФ – это коалиция писателей, которые просто могут по разным причинам часто или не очень печататься, или вообще не печататься в областном книжно-журнальном издательстве. Но ведь литературная дружба – это всегда импульс к сопереживанию, сочувствию и одновременно положительному соперничеству. Именно позитивного вектора не хватало немногочисленным в 2002 году спорам тверских литераторов. Впрочем, в основном это были споры критиков...

Со времен казарменного социализма до нас дошло представление о том, что критики придуманы только для того, чтобы разъяснять читателю, что, собственно, хотел сказать иной писатель: что хорошо, что плохо, что вредно. Чекистские повадки в критике знакомы и тверскому читателю... В Твери в 2002 году на страницах газет г-на Локтева особенно расцвел тот род критического жанра, когда авторов больше интересует не художественный текст, а личность критика, который о нем уже что-то написал.

Малочисленные тверские критики по-прежнему не любят друг друга, и несмотря на то, что изрядно знакомы, непременно норовят обозначить товарища местоименным словом «некто», следовательно «неизвестно кто»... Критический эгоизм постепенно приводит к тому, что местные поэты и прозаики все меньше и читают о себе, все меньше знают друг о друге.

Новых авторов, яркий талант которых нельзя не заметить, тем временем становится все больше. Среди поэтических открытий года особенно можно выделить Виктора Королева из Бельского района и Лидию Гроздову из Нелидова, о поэтических сборниках которых «ТЖ» рассказала летом минувшего года. Оба автора пишут достаточно давно, и уровень и самобытность их мастерства свидетельствуют о том, что публика могла бы заметить их стихи гораздо раньше. Сколько еще творческих открытий откладывается по причине отсутствия публикаций, а сколько так и уйдет в безвестность...

Мы заждались новой книги поэта Алексея Роженкова из Белого. Я помню, в каком восторге два года назад замерла приемная комиссия СП РФ, прислушиваясь к свежим образам текстов простого тверского охотника. Это были стихи о волке...

...Бывал облавами гоним,

В капканы ловлен, ядом травлен;

Но не расправились мы с ним,

Равно судьбе он предоставлен.

Как будто высший суд и толк

Хранит его и под прицелом.

Жестокость, внутренний наш волк,

Равно соперничает с серым.

Тогда столичные ценители его стихов выхлопотали ему скромную стипендию. С тех пор его поэзия изменилась, она стала сильнее, глубже, насыщеннее. Но на книгу (первая и пока последняя вышла пять лет назад) денег нет. А в темплан областного издательства Алексей Роженков вряд ли в ближайшее время попадет. Я не боюсь ассоциаций, но не случайно к его первой книге предисловие написала Галина Безрукова. Мне кажется, что как художник она была такой же вызывающе самостоятельной, непоклонной и терпеливой, как Алексей. Хочется наконец открыть и книгу поэтессы из Лихославля Любови Гордеевой.

Мне стихи написать –

Это снова коснуться запрета

Говорить о любви

И в молчанье

о ней

горевать,

Выходить на простор

Отражения

белого

света,

Обнародовать боль...

Пусть даже боль... Но обнародовать – это главное пожелание всем тверским литераторам в новом 2003 году.

© Кузьмин В. Кого утешит ваше слово? Короткие заметки о тверской литературе 2002 года // Тверская Жизнь. 2003, 5 янв.

Соседний мир Алекса Бора

Бор Алекс. Этот мир – мой: рассказы. Тверь, 2002, 100 экз., 96 c., без
ISBN

Когда молодой человек собирается подарить возлюбленной единорога на Новый год, то от него, надо сказать, ничего не зависит. Даже эльф, случайно забредший в городской сад, не способен ему помочь. Лишь один талант художника, способен влить в нашего героя уверенность в себе, если, конечно, он есть – талант...

«Этот мир – мой» – второе издание Алекса Бора. ...Вновь сборник фантастических рассказов. Впрочем, я бы уточнил направление стилевых поисков Алекса Бора и охарактеризовал его как романтическую фантастику. Алекс Бор – неисправимый и окончательный романтик, я бы даже сказал занудный романтик. Занудный – в смысле слишком однообразный, постоянный... Даже героини у него непозволительно носят одни и те же имена – все без исключения Маши и Тани.

А в рассказе, давшем имя сборнику, автор так и не смог разобраться, как зовут его героиню: то Маша, то Таня (с. 40, 44, 46). «...Разум Олега помутился, когда под его рукой случайно оказалась грудь Тани, скрытая купальником. ...и Олег отдернул руку, а его губы уже впитывали в себя сладкий жар, исходящий от Машиных губ». ...Если, простите, это не «веселое труа», то, скажете вы, – обидная и столь распространенная ныне досадная оплошность автора брошюры, у которой корректора и редактора не оказалось? Или, что, скорее всего, – обыкновенная рассеянность, невнимательность автора, в том числе художественная.

В книжке собраны рассказы времени недавнего, когда местом встречи определенного рода творческой публики были страницы одной из рубрик газеты «Ярмарка». Авторы о чем-то спорили, что-то сочиняли, назначали встречи у памятника Ильичу в центре Твери (рассказ «Этот мир – мой»). Вероятно, существовала там своеобычная среда общения... Потом пришел в Тверь Интернет (рассказ «Единорог для любимой девушки»), и в 1997 году часть этой с претензией на литературное творчество писанины, рожденной главным образом по причине человеческого и творческого одиночества, переместилась в Интернет. И где-то там, в Интернете, до сих пор существует. И иногда выбрасывает на поверхность вот такие сборники, то провальные, то подающие надежды – вроде книги Алекса Бора.

Тексты сетевых авторов в большинстве своем однообразны, особенно в том случае, если они о чувствах, о любви. Но ведь именно способность художественно воплотить степень близости, в том числе сексуальной, часто свидетельствует о степени изобразительного мастерства автора.

Что касается текстов Алекса Бора, то они оставляют у меня двоякое впечатление. Алекс Бор демонстрирует постоянную способность придумывать интересные сюжетные ходы: рассказы «Эффект присутствия», «Eдинорог для любимой девушки», «Разорванные паруса». И при этом мы видим едва ли не полную повествовательную беспомощность. Только иронию вызывает фантастика в жанре «сопли и слезы», герои которой едут любить друг друга на заповедный берег Волги, чтобы в минуты соития услышать рев неожиданной – в кавычках – грозы. Кажется, что кто-то из когорты авторов «около «Росы» уже совершенно справедливо советовал Алексу Бору перенести действие его фантастических историй в пространства более подходящие для этого жанра, чем окрестности универмага «Бастилия» и Березовой рощи, что в районе поселка Химинститута.

Впрочем, Алекс Бор творит в своих рассказах миры, которые присутствуют параллельно нашему быту здесь, в Твери. Его сборник – еще одно свидетельство того, что рядом есть другой слой жизни, вторая реальность, в которой творческие люди пытаются найти себя и вот теперь – рассказать нам о своих личных и не только открытиях.

Они спорят друг с другом, спорят своим существованием и творчеством с нами. Но мне кажется, что успех – творческий или жизненный – их ждет только в том случае, если они забудут о каких-то мелких проблемах, которые остаются в отношениях между ними. В творчестве современные «романтики», все эти многочисленные фантасты, толкиенисты, а теперь еще и поттероманы, не должны злословить или решать свои эмоциональные проблемы. Личные драмы могут быть только импульсом к вдохновенной работе, но не способом изобразительной мести...

И еще несколько слов о чувствах. У Овидия в «Науке любви» были прекрасные строки: «Безумная ночь, бесконечная даль, // жестокие страдания, // все труды собраны в стане любви». Они о том, что нужно во всем идти до конца. Что творчество, как и страсть, не терпит полуслова, что даже самый робкий жест не должен быть двусмысленным.

Чтобы выйти на новый уровень мастерства тверским фантастам, «романтикам» и всем, кто пробует себя на литературной или сетературной стезе, нужно еще очень долго идти дорогами, параллельными серой обывательской жизни. Нам всем и Алексу Бору тоже...

© Кузьмин В. Соседний мир Алекса Бора [Бор Алекс. Этот мир – мой. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 14 дек.

Я в себя сумею воплотиться

Прозорова Людмила. Шестинская затворница: стихи и поэма. Тверь, 2002, 160 с., 500 экз., ISBN 5-85320-396-7.

Эту формулу творчества провозглашает известная тверская затворница Людмила Прозорова. «Известная затворница» – почти оксиморон и непозволительная самоуверенность после затворника вермонтского. Яркий художественный жест долгое время томившихся взаперти поэтических крыльев.

Людмила Прозорова – действительно затворница, поэтический голос которой мы не слышали более десяти лет. И вот в начале года была отпечатана новая книга: в нее вошли, как сообщает предисловие, тексты, почти два десятилетия назад отобранные для публикации Владимиром Солоухиным, которого уж нет с нами... Здесь же, рядом – новые стихи. Мне как читателю совершенно очевиден тот глубокий разлом, та бездна, которая лежит между этими пластами стихов. Она очень ощутима, ибо стихи расположены не хронологически, а главами. Хотя в любом случае возникает между текстами, если не диалог (две лирические героини одного автора говорят на языках совершенно разных, едва ли не иностранных), то некая полемика, некоторый молчаливый спор.

Затворники свободной России – это судьба очень многих литераторов, в том числе тверских, последнего десятилетия. Творческие затворники по собственной воле или нет. Не стану называть их имена, ведь будут обиды. Да они и были, когда жизнь развернулась вспять, на коренной перелом эпохи наложились личные трагедии. Но когда художник, сильный и смелый, способен преодолеть (переждать) отчаяние в творчестве, тогда – и в жизни...

Героиня Людмилы Прозоровой не разлюбила мир: «...С такою болью и несовершенством. // Мне этот мир уже не разлюбить. <...> Я не умру однажды от тоски – // Я просто с жизнью пережду разлуку». Понимание жизни как одной дороги, по которой надо идти до конца, проходит через весь сборник. Образ «Лиры струнной», на которую остается уповать в самые горькие минуты, и стал тем мотивом, который цементирует сборник в поэтическую книгу. «...Жизнь на счастье и горе не делится – // Просто свет, просто тьма и огонь...».

Вот, например, стихотворение «Женщина на облаке»... Сразу вспоминается Маяковский... Образ Прозоровой совершенно иной, но в нем такая же скрытая энергетика символа.

Я взбиваю облака перину,

От горы к нему рукой подать!

Крылья невесомые раскину,

Упаду в пуховую кровать.

...А друзья, лежащие на пляже,

Растянувшись на песчаном пологе,

Взглянут в небо, удивятся, скажут:

«Посмотрите: женщина на облаке!».

И одновременно тихий взрыв отчаяния, творческого ничегонеделанья здесь, у крыльца родного дома (стихотворение «Ничего, ничего не делать...»), и уже другие белые облака: «...А за белыми облаками, // Где стихии, как снег, сухи, // Машут белыми мне руками // Ненаписанные стихи». В полотно мотивов вплетается образ безжизненной суши, когда ледяной снег сух, как песок в пустыне: «...плоть живую сушим...» (стихотворение «Шествие»). И, наконец, – «Я думала, что я из камня, // Но оказалось: из песка... <...> Я рассыпаюсь, рассыпаюсь... // Сегодня есть, а завтра нет».

В новой тетради стихов Любови Прозоровой выстраивается нелегкий путь творческого самосохранения. Он идет через разочарованье, затворничество, мучительные переживания, поиски и боль о потерянном прошлом (о былых года, о «беге по мокрому песку» - стихотворение «Утоли моя печали»), наконец, – исповедь... «Исповеди» – именно так называется небольшая, но значимая в композиции сборника часть. «Написать бы мне стихотворенье, // Чтоб смеялись и плакали вы», – так Прозорова заканчивает главу «О том о сем». И, действительно, пишет целых три таких стихотворенья. Горьких, но с предельной степенью откровенности и более чем прозрачной символикой: о старой одинокой суке, кобыле, которая любила, и, наконец, о мудрой крысе. Ирония смелая и очистительная – доминанта этих текстов.

За ними – возрождение...

Я женщина, я вечность – ты мгновенье!

Ты вспышка звездная у неба на груди.

Нет смерти у меня и нет рожденья,

Лишь восхожденье млечного пути.

А дальше идут («И жизнь, и слезы») самые, что ни на есть женские стихи, стихи поэтессы, которые нравятся поэтам, – со странными интересами, загадочными грехами, как говорил Владимир Соколов, который знал толк в подлинной красоте и уме русских поэтесс.

Шестинские бдения Людмилы Прозоровой исполнены сельского колорита и деревенской тишины.

Ничего у меня не осталось,

Лишь тверское село и погост...

Стихотворения «Тебе», «Я сижу, пряду льняную нить», «И когда последнего крестьянина // Увезут однажды на покой», «Вырой мне колодец с голубой водою...», «Когда за окошком забрезжит рассвет...» и другие написаны в лучших традициях крестьянской поэзии. Хотя слишком нарочиты кладбищенские интонации.

В финале «...Затворницы» значение, вообще цель писательства, сочинительства осмысляется как суть жизни, ее источник, содержание и опора. В творчестве спасенная душа заключается в оправу поэтического слова, в котором она и будет жить. Примерная формула известна со времен Горация. Но вот что особенно интересно у Прозоровой – душа сохранена безжизненной. Она как бабочка или сухой цветок, как мотылек на шпильке.

Странной символистской схемой выглядит в конце книги поэма Прозоровой «Пробуждение». Любовь человеческая противопоказана страсти творческой, не терпит творчество любой измены. Жизнь в искусстве означает смерть в жизни?.. Этот главный вопрос, который звучит в новой книге Людмилы Прозоровой так и остается без ответа.

© Кузьмин В. Я в себя сумею воплотиться [Прозорова Л. Шестинская затворница. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 10 дек.

В поисках лазоревых цветов

Бедер Нина. Лазоревый цветок на снегу: сказки для детей младшего школьного возраста с иллюстрациями-раскрасками. Тверь, 2002, 52 стр., 150 экз.,
без ISBN

Именно в таких поисках проводит время тверская сказочница Нина Бедер. Одушевленные герои – муравьи, светлячки, пингвины, игрушки из магазина – ее нереальных историй отправляются в далекое путешествие, чтобы произошла встреча – не с ними и не для них... Но та таинственная встреча в глубине души юного читателя, которая подсказывает порой гораздо больше, чем самые яркие и зримые уроки воспитания и жизни.

У нас, как известно, мало кто пишет для детей: из элегантных дам-профессионалок это Гайда Лагздынь (Тверь) и Марина Соколова (Лихослаль). Но у детской сочинительницы Нины Бедер и в тверской, так сказать, самодеятельной литературе ниша особенная: она – сказочница. Уже несколько лет ее короткие истории появляются на страницах местной периодики. И вот – скромная первая книга, замечательно нарисованная тверским художником В. Варламовым.

Сказка – жанр диковинный: для характеров, которые и в зрелом возрасте способны удивляться. Детские писатели – люди более чем своеобычные. Каждый, конечно, по-своему... Уникальность мировосприятия Нины Бедер – в светлом и непосредственном взгляде на серую действительность, которую она способна преображать своим фантастическим творчеством.

Хотя книжка ведь вышла во многих смыслах «серенькая». По полиграфическому качеству – почти самодеятельная. И это понятно: издано как всегда на крохи, ради того, чтобы не пропал или хотя бы чуть продлил жизнь свою труд души не малый – не только для близких друзей, но как бы и для того «большого» широкого читателя, на которого рассчитывала.

На «раскраску», кстати, скромная брошюра не потянет... Может быть, и не стоило называть «раскраской». Ведь, собственно, и рисунки Варламова это все-таки графика. Работа художника при всей ее простоте – серьезная и осмысленная. Мысли совершенно серьезные навевают и многие детские сказки Нины Бедер. В первую очередь – «Лазоревый цветок на снегу» и «Храм исполнения желаний»... Известна, конечно, жанровая формула сказки: мол, та – ложь, да в ней намек. Но это о народной сказке сказано, а есть еще сказка литературная: та ведь не наискосок намекает, а заставляет думать, смыслы расшифровывать в совершенно определенном направлении... И если появляется в тексте Бедер таинственный одушевленный голубой цветок («Лазоревый цветок на снегу»), то здесь уже позади целая литературная традиция, которая каждому читателю осознанно или на уровне подсознания что-то конкретное подсказывает.

Вот, например, необыкновенная история о луне («Абажур для луны»), которая украла маленькую девочку-рукодельницу, чтобы та сшила ей красивый абажур... Ну, тогда бы ее, луну, уж точно все заметили. Девочка Оля, конечно, сшила, но не абажур, а парашют. На нем и вернулась на землю. И парашют этот все заметили, а вот девочку под ним достаточно долго искали...

Почти притча о самой Нине Бедер.

И вообще – все-таки не плохо мы живем, если во всем этом бедламе кто-то рожает детей. А еще более удивительно, почти необъяснимо таинственно, что кто-то пишет для них добрые сказки.

© Карцев В. В поисках лазоревых цветов [Бедер Н. Лазоревый цветок на снегу. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 6 дек.

Про любовь никому не рассказывай...

110 лет назад родился Михаил Козырев

У слова есть удивительное свойство – оно может быть едва ли не вечным, когда отзывается в сердце человека притягательной мелодией. Тогда сквозь поколения и времена оно всплывает где-то в глубине души едва памятным мотивом. Голосом ли забытой эстрадной звезды, срывающимся ли напевом матери, речитативом отца и прадедов – на уютном семейном застолье. «...Когда все были живы, даже те, кто были под корневищами родной земли». В мареве ли тишины предвечерней из окна, широко распахнутого в твою будущую жизнь...

Людей талантливых, чья жизнь началась в России ХХ века, ждала расправа зверская, несправедливая – в лагерях, застенках спецслужб.

Михаил Яковлевич Козырев...

50-летнего поэта и сатирика пытали в Саратовской тюрьме сотрудники НКВД в то время, когда фашисты подходили к Москве. Сердце не выдержало, зарыли тело в общей могиле.

В те дни, по знаковому стечению обстоятельств, на саратовской земле в эвакуации находилась родная сестра Михаила Козырева, Антонина Яковлевна Соколова с детьми, Мариной и Владимиром. Убили поэта и прозаика... Никто не узнает об этой смерти еще десятилетие. Но что-то не случайно отозвалось в сердце мальчишки, и будущий поэт Владимир Соколов, признанный классиком еще при жизни, написал в Саратове одно из первых своих стихотворений. А мама, архивный работник, отдала его в стенную газету архива. Несколько позже писательский дар проявился и в Марине. Ее жанр тоже козыревский – короткая проза, полная ясного юмора.

Обложка сборника прозы "Подземные воды"

Когда убивают писателя, появляются еще два. Быть может, в этом, секрет жизненной силы слова.

Михаила Яковлевич Козырев прошел путь от студента Тверского реального училища до секретаря литературного общества «Никитинские субботники», объединившего в 1920-е самые светлые литературные силы начала ХХ века. В «...субботниках» участвовали П. Антокольский, М. Булгаков, В. Вересаев, С. Городецкий, В. Звягинцева, Р. Ивнев, Л. Леонов, О. Мандельштам, П. Орешин, Б. Пастернак, М. Пришвин, П. Романов, М. Цветаева, В. Иванов, Л. Леонов, Кукрыниксы, многие другие...

Обратите внимание – среди имен тех, кто дважды (недолгое время «...субботники» возглавлял А.Неверов) выбирал своим председателем Михаила Козырева, нет почти ни одного, запятнавшего себя слабостью предательства. Зато сколько мучеников за слово, за возможность одну только – быть самим собой в литературе, в жизни.

Михаил Яковлевич Козырев обладал удивительно разносторонним литературным даром. Когда с середины 1930-х он предпринял попытку издания собрания сочинений, текстов набралось на десяток томов. Множество сатирических рассказов, которые два десятилетия печатались в лучших сатирических изданиях – «Бегемот», «Смехач», «Крокодил», «Огонек». Фантастические, приключенческие, криминальные романы, повести о любви, сказки, наконец. Неизвестно, включил ли Козырев в план собрания стихи. А они тоже были очень разные. От футуристических экспериментов, о которых пишет Борис Гусман в книге «Сто поэтов», изданной, кстати, в Твери в 1923 году, до... городских романсов. Текстов простых, трепетно трогающих за душу...

Они звучали в поколениях голосами Вадима Козина, Петра Лещенко, Изабеллы Юрьевой, Нани Брегвадзе...

«Называют меня некрасивою...», «Недотрога», «Газовая косынка», «Мама», «Эх, Андрюша...».

Многие из этих песен считают народными – и нет высшей степени признания.

Какие разные ситуации передают эти легкие на поверхности, но очень пронзительные тексты. Их принимал и принимает до сих пор всякий слушатель, да и современные поп-музыканты не забывают. Возможно, что среди секретов их популярности то, что за каждым стихотворением – реальная история.

Так, например, спустя десятилетие после убийства Михаила Козырева, в 1950-х стала хитом песня «Называют меня некрасивою...».

...Так зачем же он ходит за мной?

И в осеннюю пору дождливую

Провожает с работы домой.

А вчера, расставаясь вечером,

Уходить не хотел ни за что,

Чтобы я не озябла, на плечи мне

Осторожно набросил пальто...

Этот текст – поэтическое воплощение истории любви сестры поэта, Антонины Соколовой (Козыревой). Называли ее некрасивою, готовили серое учительское платьице, не надеясь на особо удачную пару. Но пришла любовь, у которой свои представления о красоте...

Эта песенная история, в которой заключен полной страсти роман, написана от лица героини. Не менее пылкие признания удались Михаилу Козыреву и в романсе «Газовая косынка».

Ты, смотри, никому не рассказывай,

Что душа вся тобою полна,

Что тебя я в косыночке газовой

Ожидаю порой у окна.

Что тоскую, люблю тебя пламенно

И, тоскуя, ревную тебя,

Ты молчи – все скрывай,

Словно каменный...

В этом едва ли не самом популярном козыревском романсе выражена формула сокровенной любви, которая всегда тайна и в тайне – она спасена.

...Про любовь никому не рассказывай,

Никому, ни за что, никогда...

А в песне «Недотрога» еще одна черта нежных человеческих отношений. Она о дружбе, в которой часто рождается и любовь тоже.

...Все мне, родная, открой.

Что с тобою, друг мой?

Если в сердце тревога,

Ты со мной поделись,

Дай мне руку, моя недотрога,

Милая, мне улыбнись.

Многогранный талант Михаила Яковлевича Козырева по-разному откликается в сердцах современных читателей и слушателей. Его слово живо, но еще более ценно то, что у этого слова есть автор. За это мы должны благодарить супругу Козырева поэтессу Аду Владимирову (Олимпиаду Владимировну Ивойлову), которая добилась его реабилитации. И, конечно, семью Соколовых – Антонину Яковлевну и ее детей, Владимира Николаевича и Марину Николаевну. Они хранили память о брате и дяде, берегли его книги, молча любили. И заветными стали для них слова уже старинной песни...

Про любовь никому не рассказывай, никому, ни за что, никогда.

© Кузьмин В. Про любовь никому не рассказывай... К 110-летию Михаила Козырева // Тверская Жизнь. 2002, 10 окт.

О грезах тверского Надсона

Дука Валентин. Стихами призрачными грезя... Стихотворения. Тверь: ПослеЗавтра, 2002, 80 с., 150 экз., без ISBN

Молодежное движение ПослеЗавтра, возглавляемое все еще пока самым молодым тверским чиновником, дизайнером, художником и просто, как говорят, хорошим человеком Андреем Юдиным представляет первый сборник стихотворений Валентина Дука

Коллега-журналистка, не лишенная склонности к поэтическим экспериментам, обнаружив на моем рабочем столе творческую тетрадь Валентина Дука, совершенно справедливо посетовала на явную избыточность в имени книги слова грёзы... Что она имела в виду? Вероятно, необходимость быть в поэтическом творчестве предельно экономным в использовании словесного материала.

Образ грез уже содержит в себе смысл призрачности. Ведь греза – это игра воображения, мечта, «призрачное видение в состоянии забытья, бреда», если утверждать с точностью словарной статьи.

Но на самом деле имя книги доподлинно предает эмоциональное состояние и ее лирического героя, и, судя по несколько вычурному экзальтированному вступлению, самого автора.

Так кто же он, персонаж этого сумрачно-дремотного поэтического сна?

Музыкой мир земной объят.

Мы осязаем звуки!

Целуем в губы тех, чей взгляд

Ложится прямо в руки...

Все ощутимо в этом мире:

И счастье, и молчанье лиры!..

Не случайно, не вдруг в сборнике Валентина Дука всплывает имя страдающего поэта Семена Надсона. Он, кстати, по убеждению современников, не очень-то хорошо владел формой стиха (хоть и получил Пушкинскую премию Академии наук; о технических оплошностях молодых поэтов можно говорить бесконечно, и у Валентина Дука этих ляпсусов хватает: «разлука разлучит», «пальцем кажет», «я – гордец» и прочее). Но вот недостаток этот он с лихвой восполнял необузданной страстностью, беспредельной искренностью.

И у Дука эта страстность, необузданная вера в некое блаженство, которое можно постичь через творчество, присутствует всюду. Да, у Надсона, кстати, было стихотворение «Грезы», написанное в 1883 году и развивающее как раз тему поэта и поэзии.

А вот размышления о назначении поэзии Валентина Дука...

Высотный дом поэзии живой!

Открой врата.

Пусти домой

Умеющего плакать

Душой...

Страданье, боль, переживания, тоска – все это присутствует в поэтическом мире Валентина Дука само по себе, как неотъемлемая и главная особенность мироощущения его лирического героя. Все эти мучительные эмоции могут быть преодолены, осмыслены и переведены из чувственных сфер в умозрительные формулы через художественное слово. Творчество – само наслаждение, игра со словом, побеждающая – самое малое – скуку и уныние, самое большое – боль разлуки и непонимания.

У Семена Надсона этот вселенский трагизм объяснялся горестными перипетиями жизни юноши, болезненностью и впечатлительностью. Валентину Дука все это надо было, вероятно, придумать, чтобы создать свое поэтическое пространство в поисках смысла. «Когда бы все имело смысл, // То не было б так больно // За искалеченную мысль...». Ну что же... Придумывание, конструирование художественных миров – это уже тенденция в свежей и, так сказать, молодежной тверской поэзии. И, действительно, гораздо интереснее и продуктивнее ныть по литературному поводу, чем по причинам бытовой или интимной неустроенности... Например, прелестная Марина Батасова придумывает не менее прелестные литературные игры-сборники.

В этом смысле стихи Валентина Дука – это особый поэтический жест, поза, воспринимать который нужно по законам искусства поэзии. Как жест Вертинского из одноименного стихотворения автора по законам сцены («И где та смелая рука...»). Эта отчаянная жестикуляция (в текстах Дука очень много движений рук, глаз, поз) тоже, надо полагать, признак смятения души...

Тема переживания, которого не понять «душевнобледным» («О себе») возникает во многих стихах сборника. Лирический герой готов страдать по любому поводу, даже по причине своего сочинительства – «Мне совестно писать стихи...». И далее – «Душа моя слезоточит...», «...От сумасшествия былого // Куда деваться?!» (Всепобеждающее Слово), «Я пред тобой свой стих слагаю, // Как будто боль превозмогаю...», «Печаль свою избыть // Доверил Вам...» (Пославние).

Я не намеревался, говоря о сборнике Валентина Дука, ниспадать до уровня злой иронии, но так и хочется сказать, что здесь все тропы (изобразительные фигуры) – как трупы: пенья журчат так мучительно-преданно, в сердце плачут дети, сердце близорукое, обертон душевной боли...

Итак, Надсона в этой книжке слишком много. Иногда кажется, что больше, чем у самого Надсона... Как сказал лучший поэт (по мнению Чехова) 1880-х – «Мой стих я посвятил страданью и борьбе», так Валентин Дука произносит – «Простите от тоски... // Любите за грехи! // Вот правда моего стихосознанья».

К тому же, как оказывается, знакомство с гением безвременья у Валентина Дука еще продолжается: «Недочитанная книга // Надсона лежит...». Безусловно, автору пора эту книгу дочитать, остановиться, ибо столь последовательное однообразие и безудержное увлечение кумирами ведет только в сторону поэтического тупика.

Издать для себя и вручить читателям одну книгу как ученическую можно и грезя стихами, но теперь пожелаем талантливому автору стихами – жить: «...Коль родиться довелось поэтом, // Жизнь влюбляя в сон четверостиший».

© Кузьмин В. О грезах тверского Надсона [Дука В. Стихами призрачными грезя. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 3 окт.

Пишущие вместе

Молодые тверские авторы с трудом переживают даже самые робкие замечания, которые высказывает в их адрес критика. А члены союзов и того круче – просто грозятся подать в суд...

К середине 1990-х, на излете провинциального книжного бума, когда книги в провинции еще печатались тиражами в десятки тысяч экземпляров, а политические детективы некоторых тверских журналистов становились бестселлерами и расходились за неделю с прилавков престижных книжных магазинов столицы, молчаливая обыкновенно литературная интеллигенция Твери вдруг зароптала: «Нет у нас критики...». Нет – и все... Книги идут одна за другой, писателей с красными книжечками СП с пол сотни наберется, а без книжечек – и того больше, а читателей – наперечет. Даже дискуссия такая состоялась на страницах местных ежедневных газет под занавес XX века – вялотекущая, надо сказать, но шумная...

С тех пор книг в нашей губернии меньше выходить не стало, зато тиражи считают теперь мерами бакалейными – кому сто, кому двести... Но чем меньшее место в физическом воплощении занимает на рабочем столе современных тверских беллетристов их литературный труд, тем величественнее амбиции. Никогда до последнего времени не приходилось мне встречать столь самонадеянного и бесстыдного поведения неоперившихся сочинителей.

Первая книга очень многое определяет в будущем сочинителей, особенно поэтов. Это большие надежды. Это премьера, блеск или нищета которой, – испытание для автора, прежде всего, как человека, не художника вовсе. Испытание благодарностями, поздравлениями, маленькой славой. И все это в скромном кругу родственников, приятелей, учителей, участников поэтических студий и клубов. К сожалению, это замкнутая благожелательная среда никогда не дает автору верного представления о его сочинениях. Не говоря о том, что сами авторы в большинстве своем хуже всего разумеют слабые и сильные стороны своего труда. Конечно, невозможно помешать автору любить и ценить выше всего свои самые слабые тексты... Автору – да, но не его учителям. В этом смысле мне непонятен общий восторженный настрой тех предисловий, которые пишет, например, к поэтическим тетрадям своих учеников опытный художник слова Евгений Сигарёв. Никаким образом нельзя оправдать их безудержную комплиментарность. В основном в предисловиях Евгения Игнатьевича как о художественных достижениях говорится о неких общественных, общечеловеческих ценностях, которые удалось сохранить его ученикам в годы общего духовного обнищания. Странно напоминать поэту (в этом ряду можно назвать еще и предисловия Константина Рябенького), что художественная ценность книги заключается не в том, что ее очаровательный автор не пошел на панель, «...не поднял белый флаг перед фронтальным ощущением оплаченной пошлости», а стал писать стихи. А потому, к сожалению, книготорговцы, которых поголовно интересует кассовость, этих книг не заметят...

Да, помилуйте, в России уже давно найден компромисс между качественной беллетристикой и коммерческим чтивом. И на книжных лотках, и в книжных магазинах классика на равных правах соседствует с самыми откровенными трахбастерами (слово вошло в последнее издание Оксфордского словаря).

Вообще милитаристская терминология эпохи противостояния почвенников и либералов, до сих пор сохранившаяся в публицистике тверских писателей (критические следы оставляют в тверской литературе по-прежнему немногие из них – господа Красавин, Локтев, Огнёв, Сигарёв, Юдин) давно устарела и исчерпала себя. Хотя возможно исчерпал себя и противоположный полуиронический критический тон. Сейчас время некоторых аналитических суждений над текстом, хотя все же в той или иной степени эмоционально окрашенных.

И вот с возвращения в критику интереса к изобразительной структуре текста, к его поэтике, вдруг обнаружилось, что такого внимания наши тверские сочинители ожидали менее всего. Раскрылось, что большинство из них из-за отсутствия какого-либо профессионального или самодеятельного литературного образования не имеют правильного представления об использовании инструментов художественной речи. Пренебрегают обычными поэтическими законами, а безвкусицу и пошлость почитают за творческие достижения. Да и вообще не умеют, не могут присутствовать в литературном пространстве...

Самоуверенность некоторых местных сочинителей доходит до абсурда. Один кимряк после рецензии в «ТЖ» собрался доказывать свою поэтическую состоятельность в суде. Родственники другой тверитянки телефонными звонками и письмами доказывают, что в быту и у станка она, сочинительница, не такая-растакая, какой представил ее (так ее или лирическую героиню?) критик в своей статье. Поклонник «Милых» воспринимает отзыв в областной газете, словно должностной выговор... Другие, предупреждая «неправедный» гнев критиков, завершают книги непременным обращением к ним...

...Меня критик дотошный донял,

Но хоть шепотом, хоть кричи,

Только буду писать о ладонях,

Обнимавших меня в ночи.

Ну, куда уж дальше. Осталось только, чтобы кто-то из немногих местных критиков заявил этому сочинителю, что он ему читать мешает...

Литературный труд, а тем более представление итогов этого труда в книге, особенно поэтической, – это не только удовольствие и праздник для друзей и родственников, но и ответственность.

Сочинил, издал – так имей мужество выслушать все, что думают о твоем труде читатели и критики. Будь готов к тому, что книга, родившись в твоем сердце, отправляется в самостоятельный путь, что она уже не принадлежит автору... Что те смыслы и эмоции, которые будет рождать она в умах читателей, это уже плод другой жизни.

Странно, что все это мы еще должны кому-то объяснять...

Но, к сожалению, синдром «пишущих вместе», друг для друга, в узких поэтических клубах, союзах, горницах и компаниях стал привычным для тверской литературной жизни. И с художественной точки зрения, и с человеческой многие авторы первых да и седьмых книжек не готовы к объективной или субъективной – какой угодно – реакции публики на их творчество.

Что ж – придется потерпеть, потому что время «читающих вместе» ушло навсегда.

© Кузьмин В. Пишущие вместе // Тверская Жизнь. 2002, 10 сент.

Поэт без биографии

К 75-летию со дня рождения Валентина Соколова (З/К)

Лучший русский поэт ГУЛАГа Валентин З/К прожил жизнь свою в слове и лагерных муках – без имени и фамилии. Не осталось жизнеописания, и из стихов – лишь самое малое...

Тверитянин Валентин Соколов из тех немногих людей творчества, которые небезразличны к внутреннему голосу совести. Их души и сердца, звучащие в полную силу, – горький упрек обывательскому безразличию и приспособленчеству. Они ненавистны убогой толпе, которая, в своем жизненном и духовном бессилии, вешает на них ярлык сумасбродства и сумасшествия, как это было с Чаадаевым и Радищевым в золотой век отечественной словесности. ...Как это было с десятками тысяч искренних и смелых творцов в веке ХХ, как это продолжается и сейчас.

Говорить о биографии Валентина Петровича Соколова бессмысленно... Родился; а что дальше?.. Не учился, отечеству не служил, детей не родил, трудовых подвигов не совершал. Что делал? Сидел... сидел... сидел – ровно тридцать лет. Умер... В психушке 7 ноября 1982 года.

Поэт без биографии – с судьбой большой в легендах и зэковских историях о встречах с ним и редких фактах ранней долагерной жизни.

Впрочем, и здесь, у истока, на Максимкиной горе, откуда и пошел Лихославль, среди уютных дворянских особняков, в которых к тому времени уже прочно обосновались коллективные артели да пролетарские коммуны, осталась теперь от его жизни – народная молва.

Мол, писал стихи с детства, так просто – в суете быта... Ходил в школу. В те времена в двух лихославльских школах преподавала языки, в том числе немецкий, умирающая Нина Иосифовна Панэ (1878-1948), внучатая племянница Александра Сергеевича Пушкина. Факт этот вспоминается непременно в попытках объяснить истоки выдающегося литературного таланта, погребенного под веригами лагерной жизни.

Валентин Соколов превратился в символ лагерного творчества еще при жизни: «Здравствуй зона, // Ты – глоток озона». Эти строки стали для многих его лагерных слушателей главной темой творчества поэта. ...Но как бы не прикипели душа и тело к лагерному быту, пространство за пределами колючей проволоки тоже было в рамках поэтического кругозора Соколова. Помимо стихов яростных, грозных, у него много текстов – искренних и нежных в своей изобразительной прозрачности. Иначе говоря, поэтический космос Соколова гораздо шире лагерной зоны, взгляд поэта пронзает мир насквозь – во всем многообразии его красок, эмоций, запахов и звуков. Сквозь лагерный плен взор его лирического героя выходит в эфиры, которые неподвластны силе иной, кроме как божественной.

...Чтобы видел родной городишко

В день весенний, в базарную людность,

Где, кому окрыленную юность

Подарил сероглазый мальчишка;

Чтобы та кареокая Рита,

Как и прежде, безумно влюбленной,

На безмолвных, на каменных плитах

По ночам обнимала колонну.

(«В жизни лагерной...»).

Особенно в стихах начала 1950-х годов, когда между двумя первыми сроками Соколов работал на шахте в Ростовской области, у него можно найти много стихов, навеянных еще тверской юностью сороковых. И тут обнаруживается много образов и символов, которые есть, например, и в поэзии другого лихославльского поэта – Владимира Соколова.

Это не только «паровозные гудки» и «перестук колес». В образной и эмоциональной структуре стихотворения Валентина Соколова (З/К) «Над переулком сумерки струились...» (1951) очень много общего с текстом Владимира Соколова «Вечер на родине» (1951), да и написаны они в одно время.

...И чувствовать, что у тебя в ладони

Такая маленькая нежная рука,

Что только двое нас в большом пустом вагоне

И жизнь, в конце концов, прекрасная и легка.

(В. З/К).

...Все-все заснуло. Только эти двое

Идут себе куда глаза глядят.

...Чтоб быть счастливым – тысячи причин.

И ночь тиха. И путь конца не знает.

(В. Соколов).

1950-е годы – недолгое время свободы, легких и ярких чувств и увлечений.

...По весне пестрей девичьи платья,

Девушки румяней и круглей,

И зовут в просторные объятья

Магистрали липовых аллей.

(«По весне мой город моложавый...»).

Это очень простые строки о юношеской привязанности, с прозрачной, но глубокой символикой, необходимой для качественной любовной лирики. Девушка – в объятьях аллей, девушка – бокал вина, девушка – тело звезды, небо – его пьешь в одиночестве без остатка...

Бокал был выпит, хрупкое стекло разлетелось осколками воспоминаний о юности светлой и свободной.

Со временем, к началу 1960-х, поэзия Валентина Соколова наполняется новыми смыслами. Он начинает писать на особом языке, который рождается в лагере в тесном переплетении жаргона и языка высокой поэзии. Взгляд поэта, брошенного на самое дно жизни, обращается в сторону чистого неба... Микрокосм каждого стихотворения разрываетcя на две вселенной пропастью противопоставления тьмы и света, земли и неба, Ада и Рая: «...До утра горит свеча // Но темно в моей крови...», «Темновато. Привык к темноте...», «Я иду по кромке // Ночи и судьбы...», «В отточиях // Черных поставленных ночью // Страшно...». Так цитировать тексты 1960-х можно бесконечно.

Пока, наконец, яркая звезда, от невыносимой боли срывается с небес на землю...

В наших огромных лесах

Жмет душу зелеными лапами страх...

Словно конь под уздцы,

Словно конь под уздцы

Лижет черный огонь

Голубые дворцы.

Словно конь под уздцы,

Пламя выше голов.

И бегут мертвецы

От живых рукавов

На базар, на базар

Потянулись ряды

Через рты и глаза

Блеск падучей звезды...

Так упала и разбилась о грешную землю, о бездушие и трусость плебейскую звезда жизни Валентина Соколова.

© Кузьмин В. Поэт без биографии: 75 лет Валентину Соколову // Тверская Жизнь. 2002, 2 авг.

...Пути Господни ясны

65 лет поэту Евгению Карасёву


Евгений Карасёв вошел в десятку лучших российских поэтов по мнению экспертов журнала «Новый мир». Авторитетный ресурс Guelman.Ru опубликовал рейтинг 100 российских поэтов-современников, в котором есть лишь одно тверское имя – Евгений Карасёв

Однажды я нашел на берегу

кусочек янтаря –

окаменевший сгусток солнца

величиной с куриное яйцо.

Я повертел его. И разглядел в нем пчелку,

застигнутую лавой смоляною

за сбором меда,

быть может, десять миллионов лет

назад.

...Я шел по берегу и думал:

что совершить могу я, чтобы

и через десять миллионов лет,

как пчелка,

вдруг встать и о себе напомнить?

Это стихотворение Евгения Карасёва написано еще в 1966 году, 35 лет назад. Сейчас по прошествии стольких лет его автор своей творческой биографией отвечает на тогда как будто риторический вопрос. ...Он стал одним из лучших российских поэтов, публиковать сочинения которого считает за честь и «Новый мир» и элитарный «Арион».

Впрочем, в Твери у нас как обычно некоторые бездарности до сих недооценивают безусловный поэтический талант бывшего зэка...

Но, может быть, именно тюрьма, как это было со многими отечественными беллетристами и поэтами ХIХ-ХХ веков, дала тот верный вектор творческой жизни, который привел Карасёва на вершины современной российской словесности.

Я думаю, что элитарную публику, которая знает вкус подлинного поэтического мастерства, творчество Евгения Карасёва, в первую очередь, поражает своей неповторимостью, в том числе технической уникальностью. Что-либо новое изобрести в области языковой формы в российской словесности уже практически невозможно. Поэтическая редкость Евгения Карасёва заключается в своеобразном соединении особого изобразительного языка и лирического героя, который способен подниматься над временем и пространством, самым неприглядным и тленным. Он привел в поэзию темы слишком обыденные, ранее остававшиеся за пределами изобразительной словесности.

...И только в стихах стремлюсь быть

ни на кого не похожим,

чтобы их на суде принимали

как мои отпечатки пальцев...

Итак, парадоксы поэзии Евгения Карасёва в том, что то, о чем он пишет (да и как он пишет), – не для изящной поэзии. Боюсь навлечь на себя гнев автора и чувствую недоумение литературоведов, но должен сказать, что тексты Карасёва многим покажется легко пересказывать.

Едва ли не каждое из них – развернутая метафора, законченная история, притча, мораль которой раскрывается у финала. Образность в стихах Карасёва дерзкая, без оглядки на мнения, литературные и прочие вкусы... Вчерашняя общественная уборная оказывается лучше сегодняшней улицы («Ностальгия»). В многомиллионном пересечении судеб городской толпы мы не сможет услышать и помочь соседу своему, кроме как автоматом Калашникова («Единственная правда»)...

Евгений Карасёв обладает великим даром чуткого наблюдателя. Прочтите такие стихотворения, как «Улица Равенства», «Зимняя поездка», «Под одним небом», «Вдохновляющее соседство»... И многим другим его текстам почти фотографической иллюстрацией послужат приметы знакомого любому тверитянину пейзажа. Карасёв пишет о фактах действительности, которые при своей очевидной реальности (такой, которую можно потрогать руками, услышать, увидеть сейчас, здесь, в Твери, по всей России) свидетельствуют о вечном.

Суть его поэзии – проза жизни, в которой тоже есть место символам. Пристальное созерцание фактов быта раскрывает подчас самые глубокие тайны бытия, потому что они лежат на поверхности жизни, но свидетельствуют о ее абсолютных величинах – добре и зле, верности и предательстве.

Этот художественный эффект происходит благодаря тщательной работе Евгения Карасёва над языком, в том числе синтаксисом. Здесь не должно быть ничего лишнего на всех уровнях текста. Иначе единый образ распадается... Еще нужно иметь в виду то, что Карасёв прекрасный наблюдатель, но никак не описатель. Главное в его текстах – движение подробностей, деталей, которые наслаиваются друг на друга, уточняя смысл в беспредельность...

Я стою в лесу подле огромного муравейника

и наблюдаю за жизнью его жильцов.

Я представил страну, народ одной веры,

со схожим, как у братьев, лицом.

У них нет ни богатых, ни бедных,

все одинаково одеты.

Они вместе справляются

с болезнями, бедами...

...Но, разумеется, рассуждения об устройстве художественных текстов – неблагодарный удел специалистов.

У Евгения Карасёва, помимо внимания и интереса искушенных в литературе поэтов, критиков, журналистов есть главное – внимание и понимание широкой публики, не только тверской.

Современный поэт не должен и не может ограничивать себя художественным закрепощением. Настоящая тюрьма и лишения судьбы дали Карасёву зримое осознание пагубности творческой тюрьмы. Поэтому Карасёв по-настоящему борется за свое общение с читателем – прежде всего как поэт (хотя и не только)... Его творческий хлеб – самая черная жизнь во всем ее многообразии: от низменного порока, который должен быть наказан, до истин небесных и астрологических. И, конечно, все впечатления повседневности – троллейбусная толчея, суета вокзала, тверская рюмочная, вся привычная жизнь в скрипе опостылевшего жёрнова («Свое время»)...

А над всем этим звезды...

Небесная книга учит: не зарьтесь на застолье

вавилонского деспота –

польстившиеся известный приговор прочтут.

...Теплой ночью я стою на росстанях

далекого детства –

путеводную ищу звезду.

Но каков этот путь – не скажет нам и Евгений Карасёв. Зато он знает другую дорогу, он прошел ее в нелегких перипетиях человеческой судьбы, о которой и рассказывает нам в своих стихах. Куда ведет эта общая дорога – разве кто знает, ведь только...

...Пути Господни ясны,

пророков – неисповедимы.

© Кузьмин В. ...Пути Господни известны: 65 лет Евгению Карасеву // Тверская Жизнь. 2002, 29 июля.

И делюсь я только добрым словом

У книжного стенда с поэтическими сборниками Андрея Дементьева в столичном книжном магазине «Москва» на Тверской дама элегантного возраста уже несколько минут листала новый сборник поэта. «Любите Дементьева?..» – спросил я. «Очень – он же наш...» – ответила она.

Дементьев Андрей. Виражи времени: Книга стихов. М., 2002, 285 с., 1500 экз., ISBN 5-235-02536-9.

«Виражи времени» – вторая для Андрея Дементьева книга стихов после возвращения в Россию из долгой ближневосточной командировки... Свежая по своим переживаниям и значительно более открытая в пространство жизни по своему настроению. В сборнике «У судьбы моей на краю» (2000) были ощутимы некоторое беспокойство и человеческая неуверенность поэта, вернувшегося домой. А в этом доме – новые люди, порядки, некогда преданные друзья, не выдержавшие испытания временем. В человеческом и житейском смысле едва заметная и в откровенных интервью тревога была понятна...

Образ «Виражей времени», давший названье новой поэтической тетради, родился гораздо раньше – в «скаковые» восьмидесятые. И было большое мужество поэта тогда предугадать многие разочарования и поражения. Но мужество и изобразительное достижение для художника большее пережить государственные и житейские трагедии и найти в себе силы рассказать о них.

Многие из русских поэтов поколения Андрея Дементьева или старше, среди них были и тверитяне (Владимир Соколов, Николай Тряпкин) недавно ушли из жизни на волне мучительной боли и даже непонимания... Теперь и Андрей Дементьев из поколения Учителей, о которых и сам писал когда-то... Эта великая для поэта обязанность и награда судьбы нести миру, друзьям то, что не довелось донести современникам...

Мое лицо гуляло по экранам

Среди восторга, песен и поэзии.

Я сам себе казался юным грандом.

И девочки в те годы мною грезили.

А за спиной кривили рот эстеты

И снобы мне завидовали мелочно,

Считая – не по чину эполеты,

Что я на их путях всего лишь стрелочник.

Но я не с ними шел по этой жизни...

Среди моих читающих поклонников

Был старый друг Ираклий Абашидзе,

Володя Соколов и патриарх Андроников.

Их доброта и слава были рядом.

И потому я не был свергнут завистью.

Смотрю на все минувшее их взглядом,

Чтоб с будущим мне было легче справиться.

И вот вышла книга «Виражи времени». По прочтении ее становится понятно, что один из крутых виражей, может быть, и не последний, пройден – для державы, для поэта.

Вспомните, как трагические стихи Владимира Соколова кто-то написал на стенах расстрелянного Белого Дома: «Я устал от двадцатого века, // От его окровавленных рек. // И не надо мне прав человека – // Я давно уже не человек...». У Андрея Дементьева есть стихотворенье, которое начинается созвучно Соколовскому: «Мир устал от страха и жестокости. // От смертей и от вранья властей...». Заканчиваются стихотворения иначе, хотя и с равновеликой степень художественного и человеческого мужества: Дементьев уповает на Веру, Надежду, Любовь.

...Только бедность – это тот порог.

За которым лишь одно отчаянье,

Где надежда отбывает срок.

Как-нибудь мы с этой жизнью справимся.

И придут иные времена...

Вера, Надежда, Любовь – это те чувства, которые окружали Андрея Дементьева в жизни, на протяжении всей его литературной карьеры. И в буквальном смысле тоже: Дементьев – поэт элегантный, преданный и верный, достойный внимания поклонниц с вечными женскими именами.

Прости, что я в тебя влюблен

Уже под занавес, в финал...

Всю жизнь блуждая меж имен,

Я на твое их поменял... («Анна»)

Жить – это значит любить. Эта вечная формула всегда присутствовала в поэзии Андрея Дементьева. Бессмысленно размышлять над определением природы этого чувства – «...Нет женщин нелюбимых, // Пока мужчины есть». В отвлеченных дефинициях заключается смерть эмоции. Ни на одно мгновение Андрей Дементьев не хочет отказаться от переживания чувства, а значит от жизни. В этом смысле он земной поэт, правдивый в любом человеческом волнении. ...Ведь любить можно только на земле.

Ане

Боюсь подумать –

Как ты без меня...

...И среди ночи ты проснешься вдруг.

И вновь меня разбудит твой испуг.

И по тому, как ты прильнешь ко мне,

Пойму я, что ты видела во сне.

В этой родственной близости душ и сердец находят поэты смысл жизни. Он ничем не отличается от желаний тех, кто считает их, поэтов, своими кумирами. Возможно, еще недавно толпа разочарованно отвернулась бы в сторону от таких пророков. Но на новом вираже старого времени в редкости оказались обычные категории человеческих отношений. Дружба, верность, порядочность, нравственная и телесная чистота, – о них и прежде, во времена равенства и братства, писал Андрей Дементьев.

...Иногда должно измениться время, чтобы мы больше поняли в поэте. Но как же должны поменяться времена и опуститься нравы, чтобы поэты взглянули с небес на землю. Герой Андрея Дементьева мчался по миру в азартной погоне жизни, но как должна была измениться жизнь, чтобы пропал азарт, чтобы остыл пыл в душе, обуглилось сердце.

Стихи Дементьева о современности – это не политическая сатира. Он слишком по-человечески деликатен, вежлив, осторожен, если хотите, чтобы быть беспощадным. Говоря о современности, он вторит молве. Есть очень интересный у него прием, созвучный народной культуре. Бывают такие темы, люди, события, факты быта, о которых в народе прямо говорить не принято. Потому что иногда просто бывает неприятно произносить иные имена и фамилии, как принято молча обходить что-то дурно пахнущее, но все же человеческое. Именно так Андрей Дементьев пишет о кайфующих Кахамадах, министрах Кочанках и неких Графах, из королей бюджета...

«Мы скаковые лошади азарта...» – эта конная символика свойственна многим текстам Андрея Дементьева. Его творческая жизнь продолжается также ярко, как началась – быть может, не на оседланном ретивом скакуне, но на смелых крыльях поэтического Пегаса точно.

...Но другой нам жребий уготован.

Будем выживать по мере сил.

И делюсь я только добрым словом.

А других богатств не накопил.

...А разве бывает у русского поэта иная судьба?


© Кузьмин В. Делюсь я только добрым словом [Дементьев Андрей. Виражи времени. Мосва, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 23 июля.

Сказки про любовь

Тверитянка Мария Гусева верит в сказки, однако сомневается в любви. Но большая часть текстов, написанных в этом коротком жанре, – о ней, о любви... Эта драматическая коллизия «подает бесценные слова в кровь растерзанной души» поэтессы

Гусева Мария. Живу на фоне декораций: Стихотворения. Торопец: ЧП А.Б.Лапченко, 2001, 58 с., 200 экз., ISBN 5-901390-04-0.

В провинциальной действительности исключительность поэта-самородка – это хорошее правило. Ну что самородок в ворохах прочего литературно хлама?.. Пустой звук. Тому петь надо бы вечную благодарность, кто в навалах графоманского мусора отыщет иной раз слуху приятные и созвучные душевному настроению образцы поэтического слова. Года четыре назад взял на себя в Твери это хлопотную обязанность камчатский поэт и моряк Евгений Сигарев.

Всколыхнулась тогда над Тверью светом ясным его «Рассветная звонница», с тех пор время от времени звонят колокола мастерства участников этого литературного объединения.

Поэтический сборник тверитянки Марии Гусевой – книга юношеских поэтических прозрений, отмеченная тайной девической грустью и печалью ранней усталости.

Четверть века земного и треть

человеческой жизни

Я разбила на крестики-нолики, молча

смотрю на итог:

Вот кресты на могилах надежд, их

облапили слизни:

Ну а нолик – он нолик и есть,

перепутанных планов

моток.

В этих строках сквозит неопытность – всякая: литературная, жизненная, творческая. В них – пустяковый максимализм вселенского отрицания. Но эти стихи хороши не только своей неискушенностью, они, прежде всего, отличаются запоминающейся образностью. Иногда слишком смелой, сокрушительной: «Гаснет день, как раковый больной, // Восковою желтизной пугая...», «Стонет лес, поседевший в коме, // Частоколом натянутых жил»...

Настоящие поэты часто испытывают духовное одиночество. Поэтическая тетрадь Марии Гусевой «Живу на фоне декораций» – это своеобразная история взросления поэта. Лирический герой этой книги – девица юная совсем, переживающая первый и единственный этап поэтического взросления, на котором грани мира образного и мира безобразного (того, что нас окружает) еще очень зыбки и неопределенны. Впрочем, само это состояние поэтического воспитания может быть чрезвычайно интересной темой художественного осмысления. И, конечно, оно способно обернуться изобразительным разочарованием...

Этого не произойдет лишь с Марией Гусевой. Мир своих поэтических переживаний она объявляет единственным кровным убежищем. Посредственная реальность – недолговечные декорации. Но и эта житейская бутафория временна опять же потому, что только она и вечность, подвластная поэтическому мастерству, главные режиссеры этого бытийного спектакля.

...А у женщин только тело

Почитают красотой.

Чтоб была она моложе,

С трепетаньем томных век,

Белозуба, гладкокожа –

Фантик, а не человек...

Разумеется, героиня Марии Гусевой никогда не согласиться быть всего лишь только сладкой карамелькой. Но проводить линию сопротивления быту по грани мужчина – БЫТ – женщина слишком опрометчиво и в поэтическом смысле тоже. Некоторые из мужчин не переваривают сладкого, а иные вообще любят погорячее...

Впрочем, поверхностность и пустозвонность («Как хотите, так судите – // Мол, средь баб пророков нет, // Но в сторонку отойдите, // Не мешайте видеть свет!») заданного уже в первом стихотворении тетради вектора сопротивления действительности, в которой не нашлось рыцаря этой юной взрослеющей леди, не мешает автору развернуть в книге тему неповторимой в своем развитии биографии поэтессы...

Иногда иная особенно экзальтированная современная дамочка начинает строчить стихи, потому что не находится мужчина, который бы сделал ее своей Прекрасной Дамой. Грезы о любви в провинциальной повседневности часто оборачиваются нелепым стихосложением. Лепым (от слова лепота) – гораздо реже... На этот раз они обернулись в емкую поэтическую форму.

Смешно, конечно, но считала

Помехой счастье письменам...

Речь, кстати, в этом стихотворении идет о счастье далеко не вещном. Речь вообще о любви, которая, как кажется, обошла стороной эту юную поэтессу («...от любви давно устала, не давши вызреть семенам»). Ах, как она заблуждается, заблуждается, находясь как раз во власти этого нелепого чувства.

Нет ничего на свете, только ты:

В снежинке каждой, в ветре февраля...

Ну, вот – вы подумаете, как обыкновенно все оказалось. И будете правы, но только не забывайте о том, что, да, конечно, «...нет повести прекраснее на свете, чем повесть о Ромео и Джульетте», но... Но если и сама повесть, сам рассказ прекрасен и представляет собой приятный образец изящной словесности, то это уже достижение вечное, хотя и бесполезно спешащее за Вильямом Шекспиром. ...Без фальши, без обмана и лукавства.

Пообещав мне сказку про любовь...

Спросил: «Ты веришь?» В сказки?

Видно, верю.

© Кузьмин В. Сказки про любовь [Гусева М. Живу на фоне декораций. Торопец, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 16 июля.

Веселый мир сошел с ума

Батасова Марина. До утра: бродилка // рис. Старухи Изергиль. Тверь, 2002, 9 с., 500 экз., ISBN 5-87049-235-1.

...А точнее, его свела с ума поэтесса Марина Батасова, отправившаяся на прогулку с вампирами, бросив в свою серебристую косметичку пару пындиков, которые всю ночь мешали поэтическому сосредоточению, к тому же безжалостно уничтожили ее последнее стихотворение. Поэтессе не оставалось ничего, кроме как издать оставшиеся разрозненные строки под видом новой поэтической книжки

Вот уже месяца три вместе с поэтессой Мариной Батасовой мы бродим всю ночь до утра по ее последнему поэтическому (здесь уместно говорить о поэзии только относительно прошлых литературным заслуг – а они не очень-то и велики - тверской сочинительницы) творенью.

Моя первая бродилка заблудилась где-то в столице нашей родины в районе Кузьминского парка. Ну вот на днях приблудилась ее сестра...

Марина Батасова и прежде отличалась изрядной художественной и не только смелостью. И теперь вновь блеснула оригинальностью. Поэтому прежде необходимая в таких случаях «Инструкция по употреблению» этого шедевра, которую предлагает нам автор.

«Эта книга содержит тысячи (кстати, Марина Батасова, современному поэту не к лицу такая приблизительность, между прочим, путем нехитрых математических вычислений вы могли бы дать нам окончательную цифру – В.К.) вариантов развития событий. И выбрать тот или иной сюжетный ход предстоит нам.

Открыв первую страницу, бросьте кубик и найдите строчку, номер которой выпадет. На второй странице вновь бросьте игральный кубик и выберите из 6 вариантов тот, который выпадет. И так 8 страниц, пока у нас не сложится стихотворение».

Примечательно, что книгу проиллюстрировал единственный и в своем роде уникальный (до появления транс-шоу клуба «Адам и Ева») герой тверского постмодерна – Старуха Изергиль. Очевидно именно Александр Константинов вместе с лирической героиней новой книги Марины Батасовой, а, быть может, и с самой поэтессой прилег на обложке (на снимке) книги после того, как поддался глубокомысленному «брожению» по страницам этого сочинения. Поэтому не без некоторого содрогания и страха перед неведомым эстетическим наслаждением мы начинаем свое движение по поэтической тетради Батасовой. Кидаем кубик восемь раз...

Вампиры были очень рады,

Они скучали много лет,

Когда все комиксы отсняты.

Им Нина Хаген шлет привет,

Им в кайф смеяться и возиться

И пындик голоден весьма.

А может быть, вам это снится?

...Не пропадать же задарма.

Прежде всего, нужно отдать должное творческому остроумию Марины Батасовой и целеустремленности ее поэтической натуры. Среди очень немногих заметных молодых имен Твери она профессионально отстаивает право творить без оглядки на любые немые авторитеты.

Очевидно, что заурядный отечественный постмодерн доплыл до провинции. Потому что именно здесь он имеет спрос. Писатель перестал быть властителем дум, он должен быть простоватым, дурачком, главное – заметным. Поэтому не просто эпатажным, но агрессивным. Их помнят, пока они пережевывают и переваривают свое и чужое интеллектуальное дерьмо. Как только они им подавятся, массы о них забудут...

Марину Батасову реабилитирует в умах приверженцев классической литературной традиции только то, что и над каждой из 48 строк ее многогранных ночных бдений, есть о чем подумать. Даже совершенно прозаические натуры найдут здесь несколько строчек, которыми они смогут проиллюстрировать свои будни. И одна из них непременно выпадет в ответ на полет игральной косточки...

Вампиры шли вдоль автострады,

Им позвонил один скелет.

Они пухнаты и хвостаты

И ночь темна как пистолет.

Им хочется поймать мокрицу

И закрутилась кутерьма.

Вниз головой весят ночницы,

Закуска прибежит сама.

Да... Что-то все у меня про вампиров получается. Вероятно некий намек на особенности профессиональной принадлежности и отношение критиков к объектам своего внимания. Значит, вырисовывается одна из основных тем провинциальной поэзии – тема неблагодарного непонимания, так сказать, проблема «поэт и толпа».

...Продолжать бродить по книжке Марины Батасовой можно бесконечно. До тех пор, пока последнюю игральную косточку не сгрызет, объевшись сушеных мухоморов, какой-нибудь зубастый пындик. В любом случае к утру, в независимости от изобразительных характеристик этого текста, он многим покажется классическим шедевром. Если это так, то и моя скромная рецензия уже достигла ценности диссертационного сочинения.

Так что остановимся, а то эта игривая каббалистика от Марины Батасовой заводит слишком далеко.

© Кузьмин В. Веселый мир сошел с ума [Батасова М. До утра. Тверь, 2002] // Тверская Жизнь. 2002, 10 июля.