вторник, 28 декабря 1999 г.

Под бег стихов

Пономарев Л. Времена года. Кашин, 1997, 76 с., 300 экз., без
ISBN.

Пономарев Л. Река времени. Кашин, 1998, 88 с., 250 экз., без
ISBN.
Сборники стихотворений Леонида Пономарева (всего у него вышли четыре книги) изданы более чем скромно в Кашинской типографии. У одного из них нет ни титула, ни оглавления, впрочем, и многие другие полиграфические признаки книги отсутствуют.

Стихи и поэзия - далеко не одно и то же. "Сердце не поёт...", - предъявлял претензии русской поэзии "серебряного века" философ Иван Ильин. А если сердце стучит - все сильнее и сильнее на беговой дорожке... Так, с одной стороны, нелегко, можно сказать, трудно - с потом, на спортивной марафонской дистанции рождаются стихи Леонида Пономарева - учителя кашинской школы. Сразу же скажем - слабые строки, технически бессильные, часто с грубыми ошибками и неточностями - стилистическими, понятийными, грамматическими. О чем они?.. В буквальном смысле о горизонтах, открывающихся зрению бегуна, но как велики могут быть эти горизонты...

На Калининградском марафоне

В сутолоке старта увидал -

В небольшой и обозримой зоне

С нами парень молодой бежал.

Он бежал со всеми и пытался

Покорить, как все, длиннющий круг.

Но одним от всех от отличался,

Тем, что был он без обеих рук...

Впрочем, эта неудачно рифмованная проза очень чутко откликается на множество внешне непримечательных жизненных фактов и ситуаций.

Слишком много у Леонида Пономарева написано о природе и слишком однообразно. "Желтые цветочки - подарки теплых дней", "готовы распуститься почки", "птичий звон все громче и дружней", далее в таком же роде о ручейках, клинах журавлей, майском дожде и грозах, еловых лапках, под снегом искрящихся, серых осенних полях. И уж очень грешит автор повторами - верный признак графомании. Но все же... Что-то едва меняется в четвертой по счету книжке Пономарева - "Река времени", хотя набор аксессуаров среднерусской природы все тот же и автору никак не надоест - "Журавли", "Осенние приметы", "Грач", "Одинокая ель".

Березовая наша Русь,

Родные русские картины!

Гляжу - никак не нагляжусь

На те пригорки и равнины...

Нет, все-таки всякому самолюбованию должен быть предел! "Поэта далеко заводит речь", но как далеко заводит человека марафонская дистанция... Начинается неудержимый бег стихов, который когда-нибудь надо преодолеть. Быть может, на время заменить его ямбами и хореями той самой "серебряной" поэзии, которую так недолюбливал профессор Ильин.

© Владимир Кузьмин.

пятница, 24 декабря 1999 г.

Археологи современности

Какие только области жизни не пыталась в прошлом регулировать советская власть, и, кстати, не без значительного успеха. Чему бы, вы думали, было посвящено одно из первых постановлений ЦК РКП (б) от 1924 года? ...Библиографии. В соответствии с замыслами деятелей коммунистического агитпропа повсеместно должны были быть созданы библиографические отделы, которые бы "давали читателю не случайные отзывы, а систематическое руководство в выборе книг".

Действительно, современные школьники и учителя, студенты и ученые, домохозяйки и их затейники-строители мужья, несмотря на существование Интернет, электронных поисковых систем и каталогов, могут позавидовать своим предшественникам, которые запросто обнаруживали в переполненных книгохранилищах и архивах то, что им нужно, именно благодаря труду отечественных библиографов. Их бдительное око тщательно отслеживало даже самые незначительные упоминания о тогда еще Калининской области в центральных и местных изданиях.

Ветер перемен в начале девяностых прервал и, кажется, безмятежное существование библиографических отделов в библиотеках. Особенно не повезло краеведению. Так с 1992 года в областной библиотеке имени М. Горького перестали подвергать библиографическому описанию все районные издания. Впрочем, недавно лед, наконец, тронулся...

Год назад, 23 ноября 1998 года, в "Горьковке" двери для читателей открыл Краеведческий информационный центр, который возглавила Надежда Федулаева. Целей ставили перед собой несколько. Во-первых - возродить и сохранить традиции библиографического краеведения, а, во-вторых - начать серьезную научно-исследовательскую работу и усилить информационное направление деятельности. Центр предназначен не только для читателей областной научной универсальной библиотеки. Это одновременно и своеобразная лаборатория, координационный центр, который объединяет усилия всей библиотечной системы области для создания современных библиографических информационных баз по различным темам жизнедеятельности нашего тверского региона. Причем, очень важно, что эта информация должна быть общедоступной и представленной на самых современных носителях. Речь идет о компакт-дисках и интерактивных базах данных в Интернет.

Уже сейчас областная библиотека осуществляет быстрый обмен информацией между любыми организациями посредством электронной связи. Не говоря уже о том, что именно сотрудники центра работают над несколькими проектами в рамках различных грантов, полученных библиотекой в последние годы. Результат - четыре справочника, которые были подготовлены за первый год. Это каталоги "Тверская книга - 98", "Тверские краеведы, ХХ век", "Календарь тверских памятных дат, 1999, 2000" и библиографический указатель "Спиридон Дмитриевич Дрожжин" (Тверь, 1998). Выход последнего справочника подтвердил серьезный научный уровень подготовки сотрудников центра.

Сейчас в составе Краеведческого информационного центра трудятся шесть библиографов, сотрудник депозитария, работающий непосредственно с фондом книг, и библиотекарь, обслуживающий читателей. "Наша задача максимально широко представить в библиотеке весь спектр региональной периодики, - говорит Надежда Федулаева. - "У нас сейчас сложился тесный контакт со школьным краведческим клубом "Твереведы" в Заволжском районе Твери, мы провели несколько совместных занятий, помогаем им в создании исследования, которое будет представлено на конкурс краеведческих работ о тверской истории. В дальнейшем мы намерены начать вместе с "Твереведами" интересную образовательную программу. Будем публиковать лучшие исследовательские проекты юных краеведов".

Помимо работы с молодежью, повседневная рутинная деятельность сотрудников Краеведческого центра складывается из тщательного просмотра большого количества информационных источников региона. А только газет и журналов в Тверской области выходит свыше ста, книг издается в год около 500 наименований. И в этих непроходимых даже для самого усидчивого и любопытного читателя литературных "джунглях" с легкостью ориентируются шесть дам под руководством Надежды Федулаевой. И нет никаких непреодолимых проблем для этих очаровательных археологов современности.

© Владимир Кузьмин, 1999

среда, 22 декабря 1999 г.

Озеро Алоль

Кириллов В. Я. Озеро Алоль: рассказы. Тверь: ТОКЖИ, 1999. 112 с., 500 экз., ISBN
5-85457-151-х.

Кажется, что рассказ - жанр легкий и сложный одновременно. Но границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и не затертое жанровое определение - новелла. И четырнадцать рассказов прозаика Валерия Кириллова, собранные под одной обложкой в сборнике "Озеро Алоль", хочется называть именно так - новеллами. В коротком жанре Кириллов работает уже давно и на книжной полке да, вероятно, и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении новой книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани. И это автору удалось - а значит, действительно, за долгую писательскую карьеру уже создано то, что можно взять и прочитать заново, не взирая на политическую и обыкновенную погоду за окном.
Но сами рассказы, особенно из новых, что вошли в книгу, проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды - в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). Их герой - человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной - опору, на которую, кажется, еще можно надеяться.
"Озеро Алоль" - новелла, вероятно не случайно давшая название сборнику, наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких - жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...
" - Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... - лепетала Аннушка. -Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...
Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".
Красивый и емкий образ - "озеро Алоль"... - пришел в новеллу Валерия Кириллова буквально - из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней - жизнью - и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Кириллова совершенно лишена сложных - недоступных сиюминутному читательскому восприятию - стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое - на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.
В короткой прозе Валерия Кириллова, даже в том случае, когда кажется, что все оборвалось и кончилось, тризна не одерживает победы над жизнью, которая, вопреки всему, берет свое.
И язык - точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации, пришедший от современных русских деревенщиков и почвенников прошлого века, но используемый с учетом поэтики короткого рассказа.
Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. ...И вот только тогда жизнь перетекает в слово.

© Кузьмин В. Прожитые слова Валерия Кириллова [рецензия, В. Кириллов «Озеро Алоль», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 22 сент.

Прожитые слова Валерия Кириллова

Кириллов В. Я. Озеро Алоль: рассказы. Тверь: ТОКЖИ, 1999. 112 с., 500 экз., ISBN 5-85457-151-х.

Кажется, что рассказ - жанр легкий и сложный одновременно. Но границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и не затертое жанровое определение - новелла. И четырнадцать рассказов прозаика Валерия Кириллова, собранные под одной обложкой в сборнике "Озеро Алоль", хочется называть именно так - новеллами. В коротком жанре Кириллов работает уже давно и на книжной полке да, вероятно, и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении новой книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани. И это автору удалось - а значит, действительно, за долгую писательскую карьеру уже создано то, что можно взять и прочитать заново, не взирая на политическую и обыкновенную погоду за окном.
Но сами рассказы, особенно из новых, что вошли в книгу, проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды - в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). Их герой - человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной - опору, на которую, кажется, еще можно надеяться.
"Озеро Алоль" - новелла, вероятно не случайно давшая название сборнику, наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких - жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...
" - Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... - лепетала Аннушка. -Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...
Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".
Красивый и емкий образ - "озеро Алоль"... - пришел в новеллу Валерия Кириллова буквально - из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней - жизнью - и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Кириллова совершенно лишена сложных - недоступных сиюминутному читательскому восприятию - стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое - на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.
В короткой прозе Валерия Кириллова, даже в том случае, когда кажется, что все оборвалось и кончилось, тризна не одерживает победы над жизнью, которая, вопреки всему, берет свое.
И язык - точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации, пришедший от современных русских деревенщиков и почвенников прошлого века, но используемый с учетом поэтики короткого рассказа.
Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. ...И вот только тогда жизнь перетекает в слово.

Кузьмин В. Прожитые слова Валерия Кириллова [рецензия, В. Кириллов «Озеро Алоль», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 22 сент.

четверг, 16 декабря 1999 г.

По следам поручика Ржевского

Кондратьев О. А. Поручик Ржевский и другие. Ржев, 1999, 106 с., 1000 экз., ISBN 5-86871-028-2

За последние несколько лет Ржев стал одним из центров тверского книгоиздания и серьезно соперничает с ТОКЖИ - по количеству и качеству литературы, не только художественной, но и краеведческой...

Краеведческие труды, как правило, вызывают бурю споров и дискуссий: что и как автор сумел показать и отразить в своих сочинениях, а что ускользнуло от его въедливого взгляда или было истолковано превратно. ...Конечно, мы, тверитяне, - все считаем себя знатоками тверской истории - даже если минувшее отдалено от нас толщей веков, а ежели десятилетий, то уж в этом случае едва ли не всякий из нас норовит дописать и переписать удачливого современника. Но при всех многочисленных спорах мало кому из тверских историков за последние года удавалось написать такой труд, который бы - по простоте своего языка, прозрачности мыслей автора и занимательности темы - оказался бы столь интересен, как небольшая книга Олега Кондратьева - "Поручик Ржевский и другие". Отметим, что, как нам кажется, выход этой брошюры - есть свидетельство возвращения к подлинной краеведческой публицистике, результат которой будет востребован широким кругом читателей разных возрастов.

Как вы уже догадались книга Олега Кондратьева о том самом поручике Ржевском - герое бесконечного числа анекдотических историй, одном из самых ярких персонажей народной маргинальной культуры. ...Но и не только, как мы узнаем из этого небольшого, но до предела насыщенного разнообразной информацией исследования. Причем, нужно заметить, что каких-то безумно редких и малодоступных источников (вроде архивных описей...) Кондратьев совершенно не использует, оперируя широко известными материалами средств массовой информации, библиотек, кино, телевидения - те факты, мимо которых многие прошли в жизни не однажды, но не смогли соединить их вместе...

Так, например, совершенно выпал из поля зрения тот факт, что героя знаменитой "Гусарской баллады" Эльдара Рязанова звали как раз поручик Ржевский... Оказывается, что в основу "...Баллады" положен водевиль Александра Гладкова "Давным-давно" (1941). Не преминул Олег Кондратьев вспомнить и знаменитую кавалеристку Надежду Дурову, записки которой высоко оценил еще Александр Пушкин... При чем тут Дурова? - спросите вы... А при том же, при чем, например, Денис Давыдов... Кондратьев справедливо ищет истоки образа любимого народом героя анекдотов поручика Ржевского в недалекой героической истории России - войне 1812 года. ...И что особенно приятно находит среди них ржевитянина - генерала Александра Сеславина.

Впрочем, есть в книге и более глубокие исторические аллюзии - в главке "Род Ржевских: из тысячилетия в тысячилетие"... Простим автору смелое, но не ему первому принадлежащее предположение (скорее пожелание) того, что Пушкин (некогда так же, как оказывается, воспевший род Ржевских) бывал во Ржеве. Тем более, что профессор М. Строганов в "Двух старицких осенях Пушкина" (Тверь, 1999) уже успел заочно с ним поспорить, следуя более строгой научной логике...

Вообще, удивительным образом в небольшой брошюре под пером краеведа соединяется множество разнородных эпох и фактов - прошлое (историческое) и настоящее в легком задиристом анекдоте про поручика Ржевского. Книжка эта, написанная в увлекательной форме, даст всякому читателю информации более, чем любой учебник истории. ...Информации, с которой почему-то не хочется расставаться и после последней прочитанной страницы. Наверное, вечный в народной мифологии "поручик Ржевский", вытравленный из официальной истории маргинальный герой, был той недостающей частью нашей истории, - частью, которая может скрепить ее в единое целое. Ведь ни кто иной, как именно он - поручик Ржевский - все это видел, все это слышал тогда, еще без нас, тогда - "...давным давно, давным давно, давным давно".

© Кузьмин В. По следам поручика Ржевского [рецензия, О. Кондратьев «Поручик Ржевский и другие», Ржев, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 16 дек.

воскресенье, 12 декабря 1999 г.

Издано в Смоленске

Коробова Анна. Узел времени: стихи. Смоленск, 1998. 104 стр., 172 экз., без ISBN.

С первой строки первого сборника смоленской поэтессы Анны Коробовой мне в голову пришло такое явление, как «сетература» – литература в Internet. Я словно загрузил браузером какую-нибудь «Тенету» (главный литературный конкурс в русской сети Internet) или «Вавилон», или, наконец, просто чью-то домашнюю страницу с подборкой семейного литературного творчества. Первые впечатления меня не обманули: уже на пятом стихотворении я столкнулся с характерным для сети жанром хокку, а чуть позже и с семейными фотографиями, украсившими центральную часть книги. Итак – сетература, что значит – сам пишу, сам издаю.., так и рвется продолжить – сам читаю, но... Но, как узкое пространство сетевой литературы несколько лет назад было разорвано первыми книжками издательства А. Житинского, так и провинциальное литературное полотно уже давно хаотически заполняется совершенно никому незнакомыми вензелями и криптонимами. На них все чаще приходится обращать внимание и провинциальной критике, - тем более, если это имя привлекает внимание такого поэта, как Виктор Смирнов – автор предисловия к сборнику Анны Коробовой.

Стихи Анны Коробовой – смешение жанров, стилей, красок, эмоций. В них отражено упрямое желание определить ускользающий от юного сознанья окружающий мир, детализировать и отобразить в слове его цветовую палитру: «...зелено-мокрый росток», «...тонко-паутинный вечер». В них все еще очень зыбко («Песчаные фигуры садятся у моря...») и неустойчиво: «...мимолетное созданье» (Звезда), «...мимолетный дождь» («Так пустота рождает ложь...»), «...мимолетная страна» («Ты посмотри, как хорошо цветку...»). Все в этих стихах смутно и неопределенно движется, изменяется, мимикрирует: течет ручей, льются человеческие речи.

...Ты, спешивший сказать, что мир – это ноль.

Замечаешь вещей и себя быстротечность.

Имя книги – «Узел времени» – как нельзя точно характеризует эмоциональное состояние ее автора.

Вершится все по кругу суеты:

И день, и ночь, и праведное небо.

Нам на арену нищей красоты

Никто не кинет крошки хлеба.

И одновременно это совершенно странное (для первого поэтического сборника) ощущение того, что «все реки текут», «все проходит». Ощущение, которое искренне может прийти к середине, к концу жизни. Его неестественная поспешность дает знать о себе в любом стихотворении книжки. Быть может, объяснение тому находим здесь же.

Безумное количество стержней и ручек

Лежало на столе у болтуна...

Или...–

Пытаясь скрасить будни,

Ты достаешь мольберт и кисть.

А, может быть...

Иногда хлопают двери,

И человек вылетает из потока времени...

...И движенья отражают иные события.

Трудно понять, где ты:

Прошлое это иль будущее столетие?

Все это напоминает скитания молодой птицы, только что вставшей на крыло поэтического созерцания. В этих поэтических полетах еще частенько встречаются технические огрехи, безудержная стихотворная поспешность. Парадоксальность ситуации, которую создала поэтическими средствами Анна Коробова, в том, что этот «узел времени» рано или поздно придется распутывать или рубить. Именно тогда проявится по-настоящему степень и уровень поэтического мастерства высоко оцененной смоленскими корифеями поэтессы. Впрочем, осознание необходимости совершить этот акт – разрубить узел, к ней уже пришло, что и внушает надежду.

Ищи опору не в сердце горящем.

А в камне холодном и вечно молчащем.

Как птицы верны перелетной судьбе,

Так же и мы: наскитавшись, вернемся к себе.

Дорогань Олег. Аисты прилетели: стихи. Смоленск: СМБПХЛ, 1998. 64 стр., 500 экз., ISBN 5-87331-036-х.

«...Аисты прилетели И принесли весну», – эта обычная, на первый взгляд, поэтическая формулировка, давшая имя книге, очень точно передает эмоциональное содержание нового сборника стихов Олега Дороганя. На первый взгляд – потому, что совершенно не обязательно для поэта весна должна нести ощущение радости, сопутствующее оживающей от зимнего мрака земли.

Над озером плачет купава,

Роняя сплетения кос...

...Купава, девчонка-купава!

Мальчишкой несмелым любовь –

О, если бы только ты знала! –

Как тень – по пятам за тобой... (ст. «Купава»).

Если это и радость, то радость обретения нового через ощущение утраты. Купава – весенний первоцвет, свидетельствующий о начале, о созревании лета, как девушка, впервые познавшая в ночь женскую грусть и тоску. Такая прозрачная интимная символика очень характерна стихам Олега Дороганя: «Сердолик», «Жемчужина», «Сирени серебро», «Плес». Их не так много в сборнике, но именно на них держится его архитектоника. Вообще мотив девчонки, девушки, глядящей глазами женщины, повторяясь в сборнике, приобретает новые и новые смыслы.

Знал бы я,

Что из этой

Увенчанной

Неказистыми,

Впрочем, косицами

Укоризненно

Взглянет Женщина,

Слезной кладью

Нагрузит ресницы!.. (ст. «Признание»)

На этой ноте чувства мужчины к женщине с лирическим героем поэзии Дороганя происходят удивительные вещи: оно – чувство – его до предела приземляет, в том смысле, что герой словно сливается с окружающей природой, перетекает в нее («...В серые глаза перетекла Синева отмывшегося неба!») и наоборот.

В сборнике есть стихи и совершенно другого настроения («В Россию!», «Казачья песня», «Я пал – я не сгинул», «Гвардии родоначальник»), которые выдают в авторе кадрового военного. Но профессиональный или политический пафос и в них не заслоняет взгляда поэта, который привязать к бренной земле уже не сможет даже самая страшная реальность (ст. «Небо Богом богато!»). Но и в них очень отчетливо заметно это пограничное – между небом и землей - эмоциональное состояние героя Олега Дороганя.

Все монументы, купола

Вознесены – в полет готовы.

Не отпускает их земля...

Успеть бы, право же, суметь

Войти в корабль остроконечный.

А умереть – так уж взлететь,

Отчалить – путь избравши Млечный.

Книга «Аисты прилетели» вряд ли состоялась бы, если бы автор ее так и не сумел найти точку соприкосновения этих разных миров. И она – точка - находится в очень емком образе «звона», пронизывающего разорванные пространства, в стихотворении «Созвонимся – веками!», завершающем сборник. ...Звона сорока сороков и звона бокалов, расплескивающих вино истины через края, соединяя разных людей – их мысли, их времена.

Сергеев А. Г. Я слышу вьюги песни: стихи. Смоленск: СМБПХЛ, 1998. 48 стр., 500 экз., без ISBN.

Они еще придут за нами,

из черных, скорых «воронков»,

крестясь кровавыми руками,

вставая тихо из гробов...

Эту темную тревожную интонацию стихотворения, адресованного А. Солженицыну, Аркадий Сергеев выдержит до конца сборника, до самой последней строчки. Захватит напряженным ритмом внимание читателя и уже не отпустит, как это может сделать настоящий сильный поэт. Сборник «Я слышу вьюги песни» начинается трудно, нерешительно, словно кто-то мучительно хочет взять первое слово, но что-то его долго останавливает.

Я жду, быть может, кто-нибудь

тоску развеет словом вещим.

Но в ледяной воде по грудь

стою – молчат вокруг зловеще...

В этом кромешном молчании вскоре закономерно возникает просьба о помощи: «...Жутко мне. Я устал. Ноги млеют, кто-нибудь же приди, помоги». Сергеев вообще очень точно подбирает мотивы и настроения, собирает стихи в книгу, не допуская ни одной промашки, ни одного сбоя в стиле и настроении.

...Выйду я на дорогу один.

Но зачем? И назад возвращаюсь...

...Но родное болото уже исчезло под палящим солнцем, и, кажется, что некуда идти.

Горит болото за холмом,

от дыма некуда деваться...

Но дыма этого страшней

огонь. Он в недрах выжег яму.

И если кто пройдет над ней,

то рухнет в ад кромешный

прямо.

Остается один путь – в дорогу: «Слышу я у дороги и проклятья, и стон. Новый век на пороге...». Такой почти эпический ряд из стихов Аркадия Сергеева можно складывать бесконечно, но при этом они вовсе не превращаются в череду последовательных земных пейзажей. Пространство легкой, проложенной по карте дороги чуждо его герою. Его путь лежит через вьюгу, сквозь которую и в которой можно понять многое. Так выявляется библейский смысл названия книги («Я слышу вьюги песни»), заключенный в стремлении к пустынному уединению («Попробуй, останься один, вдали от огней и дороги...»), которое способно подтолкнуть к подлинному пониманию мира («Светла, по правде говоря, и ночка темная бывает...»).

...Я слышу голоса

в другом каком-то мире,

когда не полоса

и каждый раз все шире.

Эта подчеркнутая уединенность автора дает знать о себе на протяжении всего сборника: «Когда я ходил за брусникой, душа моя пела в полях...», «И только мне отрада в мир темный заглянуть...», «Лесная откройся мне тайна...».

Сверхъестественное путешествие лирического героя среди «черной ольхи», «черной черники», «красной калины», «красных сережек костяники» заканчивается неожиданно, как и начиналось («Один стою я на дороге. Метет метель и дико мне...»). Заданные вопросы остаются без ответов («Как рождается вьюга – не знаю...»), но приходит новое ощущение, с которым рано или поздно смиряется настоящий поэт...

Чтоб завтра, как взойдет заря

проснулся бы я с думой новой.

Не надо плыть мне за моря,

а в дружбе с правдой быть суровой.

Но прежде Аркадию Сергееву нужно было стать ПОЭТОМ – нужно было найти в себе мужество прислушаться даже к самому темному голосу, к завыванию злой вьюги.

Макеров (Козюлин) Н.П. Под колесами скорого: роман и повести. Смоленск: Бюро пропаганды художественной литературы, 1998, 112 стр., 3000 экз., ISBN 690-00117-1.

Николай Макеров – тип писателя, возрожденный последним десятилетием русской литературы. Принцип его литературной деятельности заключен в двух местоимениях «сам»: «пишу – о себе, продаю – сам». Наконец, в третьей («Под колесами скорого») созданной таким образом книге закономерно возникает новая тема – пишу о том, как пишу и как продаю. Это уже своеобразная литература о литературе, – но не оттого, что в действительности материала не хватает, а вновь именно и только потому, что она – действительность – единственный источник этого материала. «...Я книгу продаю свою, как жизнь свою», – утверждает автор в эпиграфе. Разумеется, проще строить литературный текст по законам своей собственной жизни, чем жизнь – по законам художественной литературы. Именно этот поэтический прием – «моя жизнь – книга» – и реализуется во всех «литературно-художественных изданиях» Макерова. Графомания – скажите вы, я бы сказал несколько иначе – жизнемания. Таким образом, если вспомнить, из чего складывалась жизнь обыкновенного советского инженера, закончившего «университет марксизма-ленинизма», то легко можно назвать тот набор сюжетных ходов и событий, которые ожидают читателя на страницах повестей Макерова. ...Это «колпак КГБ», многочисленные командировочные романы и, к сожалению, все... Все, потому что эти впечатления как раз возникают уже после чтения текстов Макерова. И только здесь, в восприятии его прозы неискушенным в советской действительности поколением, и начинается, вероятно, хоть какая-то литература. Кого-то может смутить излишняя сексуальная раскрепощенность и откровенность Макерова, описание интимных подробностей взаимоотношений с дамами его «донжуанского списка» («Яблочко от яблоньки»). Впрочем, в рамкам автобиографической стилистики все это выглядит достаточно стройно. В конце концов, это вновь не проблема литературного текста, а сложности личной жизни Макерова. Можно сколько угодно получать удовольствие от иронизирования над подобного рода текстами, которых становится все больше. Но был более здравый смысл в призыве Рене Эскарпи, одного из французских социологов: просто читать такую «литературу», ведь она совсем скоро канет в лету – с той же скоростью, как и сама жизнь ее авторов и читателей.

Макаренков Александр. Когда умирает снег: рассказы, повесть, рисунки. Черноголовка: Богородский печатник, 1997, 184 стр., 500 экз., ISBN 5-89585-0020-4.

Стилистика короткой прозы Александра Макаренкова легко выдает в ее авторе художника и поэта. Густота языка едва расступается, впуская читателя в глубину повествовательного пространства, так, словно у зрителя появляется возможность видеть полотно насквозь – в причудливых наслоениях нервных мазков кисти. Этот пространственный объем технически создается не только благодаря пристальному вниманию к деталям и подробностям. Система координат, формирующая авторский угол зрения, не ограничивается временем и пространством, она столь же многослойна, как картина, написанная маслом. Подчеркнутую изобразительную рефлексию, которой подвержен художник, выдает уже первый образ в рассказе «Зимняя жара», открывающем книгу. «...Начхать – какими духами ты пользуешься. Томная зелень радужки замыкает на себе твой мир. Вижу только его. Внутри – черный кружок зрачка...». Этот твой мир, к тому же, виден не только через ее – героини – глаза, но и через глазницы огромных витрин. Кстати, первый рассказ сразу же дает ответ на вопрос, который можно услышать в названии книги – «Когда умирает снег»: вовсе не весной, а во время «зимней жары». Зимний зной, «Солнце в дожде», «Колька-американец» и т. д. – контрастный изобразительный режим поэтики Макаренкова дает о себе знать не только в названиях его рассказов, но и на обложке книжки, оформленной самим автором. Между цветом и черно-белым миром не может быть полутонов, между ними прочерчена четкая грань. Точно такая же грань проложена между вчера и сегодня, между утром и днем, вечером и ночью, между прошлым и настоящим человеческой жизни.

Макаренков – мастер символического события, кажется, случайного, обыденного, выхваченного из вчерашнего дня, но сквозь которое преломляются десятки ранее прозвучавших в душе вопросов. Художника интересует человек в момент своеобразного эмоционального взрыва, когда, кажется, разум отказывается осмыслять происходящее, и остаются чувства, исключительный по плотности сгусток эмоций. Очень часто это может быть ощущение невозвратной потери («Зимняя жара», «Солнце в дожде») или неверного шага в жизни («Импринтинг», «Сонатина для Минотавра»). Такие эмоции характерны преимущественно лирическим текстам... Не удивительно, что многие рассказы («REQVIEM», «Совершеннолетие», «Путь к огромному синему зайцу», «Ожидание», «А в Варшаве дождь. Грибной» и др.) – это почти эссе, прозаические миниатюры.

Наиболее полно талант Макаренкова-прозаика проявляет себя именно в сверхкратких формах. Когда же он берется за большой рассказ, а то и за повесть («Военкомат»), перо непременно задерживается в многоголосии смыслов повествования. Хотя очень возможно, что это исключительно проблема восприятия – композиции сборника. Вслед за стремительными линиями развития сюжета в короткой прозе, сознание читателя медленно «вязнет» в плотном повестийном событийном ряду. В любом случае рассказы Александра Макаренкова – редкий образец литературы, который хочется беспрестанно перечитывать, открывая в ней новые грани, нанесенные рукой опытного художника.

© Кузьмин В. Издано в Смоленске [рецензии] // Русская провинция. 1999, № 4.

среда, 1 декабря 1999 г.

Диктатура жизни


Соловьев В. "Умом Россию не понять...": сатира, юмор, стихи, проза. Ржев, 1998, 167 с., 1000 экз., ISBN 5-86871-006-1.




"Умом Россию не понять..." - первая и, как считает сам автор, ржевский поэт, сатирик, рассказчик и т. д. Владимир Соловьев, последняя его книга. Жанровые пристрастия Соловьева гораздо шире тех, что обозначены на титуле. Всего жанров восемнадцать - и они старательно перечислены в оглавлении сборника: эпиграммы, эпитафии, басни, пародии, скороговорки, каламбуры...

Владимир Соловьев имеет к литературе отдаленное отношение, он никогда не считал и не считает себя писателем. ...Из биографии: родился в 1936, в войну остался без родителей, вырос в детском доме, окончил несколько институтов, стал профессиональным программистом - были в семидесятые годы нашумевшие станки с ЧПУ. "А что же поэтическое слово? - спросите вы. - Это хобби, мимолетное увлечение...". Наверное, все же нечто большое, если на склоне лет пенсионер со скромным достатком собирает значительную сумму и печатает книгу. Чтобы узнать, зачем это было нужно Владимиру Соловьеву, откроем этот аккуратно изданный сборник его разнообразных сочинений.

"Темы моих стихов и прозы диктовала жизнь - личная моя или жизнь России, жизнь нашей планеты", - признается автор в предисловии. Мы бы сказали, что это просто какая-то "диктатура жизни". Соловьев, действительно, из тех, кому до всего есть дело. ...Правда, не до того, что происходит на Кубе или в Парагвае, а, прежде всего, в родном Ржеве и в крае, очерченном на карте понятием Россия. Таких, как Владимир Соловьев, не любят, иногда считают чудаками: из тех, что частые гости в районной газете. Они все замечают, искренне недоумевают от нашего жизненного непорядка. Они из тех, у кого сердце болит от того, к чему обыватель равнодушен. И, конечно, без здоровой иронии с таким ощущением мира жить невозможно...

...Мы жизнь теперь - иную прочим

Крестьянам нашим и рабочим!

И скоро будет сыт и пьян

Союз рабочих и крестьян!

("Рабоче-крестьянское мыло-мочало".)

И, наверное, самое актуальное - предвыборное...

Голодновато, Боже...

И жмут, и жмут... до хруста...

Но выбирают все же

Не - сытое холуйство.

("1995 год. Выбор",)

И в этом, быть может, самое главное достоинство текстов Владимира Соловьева: они не теряют своей злободневности. На такую поэзию, именно поэзию, есть спрос - и очень большой. Она, как насущный хлеб, ее пережевывают тоннами читатели районных газет. В ней - своеобразная отдушина, возможность печатным словом, часто технически беспомощным, но едким, злым, заклеймить тех, кто, засидевшись на современных Олимпах, отобрал в том числе и право понимать, знать и любить другую - так называемую изящную словесность. Посмотрите, какие злые политические частушки у Владимира Соловьева, словно сошедшие со страниц "Жала" 10-х годов начала века - искрометного альманаха тверского черносотенца Ивана Крылова.

Согнулась Русь Ермошкою

С протянутой ладошкою...

Со смеху все попадали:

Руси подали - падали.

А еще - одностишия, второстишия, каламбуры, стихи-перевертыши и даже пьеса... Другими словами, поэтическими - "Умом Россию не понять...", если у кого-то "мозжечок с ноготок", да к тому же "очередная бесовщина Октября" на носу. Или - "Лучше нету того цвету, // Похвала когда поэту!". Все это тоже принадлежит перу Владимира Соловьева, которого и мы не забыли похвалить. А что в ответ? Ответ услышали "прозой жизни" из его же записных книжек: "Вы называете меня гениальным? - давайте не будем навешивать ярлыки". Конечно, мы согласимся с этой безусловной диктатурой жизни...



© Кузьмин В. Диктатура жизни [рецензия, В. Смирнов «Умом Россию не понять...», Ржев, 1998] // Тверская Жизнь. 1999, 1 дек.

четверг, 11 ноября 1999 г.

"Сбившиеся с круга"

5 октября состоялось собрание тверского отделения Союза писателей России. Мероприятие началось со скандала. Е. Борисов заявил, что отказывается находиться в одном зале с журналистом газеты "Тверская жизнь" и потребовал вывести его, однако смельчаков не нашлось. С речами за "выдворение" выступили В. Токарев, В. Редькин, Г.Киселева, А. Гевелинг, против провокационного начала писательского съезда - А. Огнев, М. Петров, В. Юдин, Е. Карасев. Г. Лагздынь отметила: "Изгонять печать - расписываться в бессилии...". Собрание оказалось на грани срыва, группа писателей намерилась покинуть зал в знак протеста против поведения Е. Борисова. В конце концов, Е. Борисов удовлетворился заявлением призывом к спокойствию В. Кашковой, предложившей дать журналистам возможность самим решать, "как поступать и что писать на страницах газеты".

Е. Борисов начал свое выступление с чтения православной молитвы, а потом перешел к докладу, в котором были освещены этапы его деятельности с 1977 года. Выступление в основном касалось финансовой и издательской работы союза, высказывалась критика в адрес Ю. Красавина, М. Петрова, А. Огнева и др. Последнюю часть доклада Е. Борисов посвятил характеристике газеты "Тверская жизнь", которая, по его мнению, выражает чаяния "литературной братвы" и "...сбилась с круга".

Прения начал писатель В. Кириллов. "У Волошина есть прекрасные слова о том, что "разбор собратьев очень труден...", там же он говорит о том, что "...никто друг другу не подсуден". Он не согласился со "своеобразной" стилистикой выступления Е. Борисова, отметив, что нужно уметь глотать горькие журналистские пилюли, как целительное лекарство, перестать быть мнительным, критичнее относиться к себе. "Разногласие между писателями - это благо, в сущности, все мы свободные художники. Среди тех, кого вы посмели назвали "литературной братвой" люди, занимающиеся публицистикой, очень трудным жанром, подвластным лишь тем, кто находится в стремени жизни". Отметив заслуги Е. Борисова, В. Кириллов предложил ему в целях сохранения единого союза расстаться хотя бы с одной из должностей. Е. Борисов - секретарь писательской организации, директор областного книжно-журнального издательства, председатель комиссии по премиям им. М. Салтыкова-Щедрина, председатель Литфонда... На должность руководителя писательской организации им была предложена кандидатура поэта Е. Сигарева.

В. Токарев сказал: "Главное достоинство Е. Борисова в том, что он хорошо знает власть имущих, вхож к ним в кабинеты и умеет выбивать из них деньги для нас". В основных бедах писательской организации он обвинил писателя М. Петрова и предложил на пост председателя В. Кашкову.

Профессор А. Огнев говорил о том, что практика подкупа, подачек и интриг, которой следовало прежнее руководство союза, "развращает и унижает писателей". Он опроверг ряд обвинений в свой адрес, прозвучавших в докладе Е. Борисова, призвал его добровольно расстаться с одной из должностей.

Профессор В. Юдин отметил, что "в годы перестройки жизнь писательской организации Твери стала угасать, союз самоликвидировался" и предложил на пост руководителя СП Е. Сигарева.

Продолжил дискуссию поэт В. Львов: "Я разочарован ходом собрания, на котором ожидал услышать разговор о литературе... Я - писатель, ни о ком не могу сказать плохо, а здесь чувствую себя между двух огней... Я не назову никакой кандидатуры, а проголосую за того, кто поклянется работать лучше...".

Л. Прозорова рассказала о своей деревне, о том, что ведет затворнический образ жизни. "Как хорошо, когда ты что-то растишь своими руками, когда живешь среди природы и вдруг попадаешь на собрание - это так интересно... Давайте найдем общий язык!"

Поэтесса Г. Киселева поведала о нелегкой издательской судьбе, подчеркнула, что она творчески состоятельна и самостоятельна от Е. Борисова и А. Гевелинга, посетовала на то, что "уровень" ее стихов не удовлетворяет литературный вкус редактора "Русской провинции", обвинила его в групповщине и призвала проголосовать за Е. Борисова.

Профессор В. Редькин, поддержав Е. Борисова, говорил о том, какое значительное впечатление произвела на него "сильная" книга Н. Хониной "Она была актрисою...", назвав ее одним из лучших тверских романов последних лет. С ней, по его словам, не может конкурировать "композиционно рыхлая" повесть Ю. Красавина "Русские снега" и его "возмутительные" "Провинциальные страсти".

"Литературы без критики не бывает, - отметил в своем выступлении М. Петров. - Неужели не скучно издать пятьсот книг за государственный счет, свалить их дома в углу и раздавать своим друзьям. Господа писатели, зайдите в библиотеку и поинтересуйтесь, кто читает ваши книги, сколько вас берут? Я такой анализ делал... На полках годами стоят "гармони" ваших нетронутых читательской рукой сочинений... В "Русской провинции" нет никакой групповщины, печатаем всех, кто достоин. Решаем, кто достоин, естественно, сами, как и Е. Борисов. Принесут когда-нибудь хорошую вещь Евгений Иванович или Александр Феодосьевич - напечатаем...".

По истечении пяти часов шумных прений и разбирательств были подведены итоги голосования. Пост председателя правления тверского отделения Союза писателей РФ остался за Е. Борисовым: "за" - 20, "против" - 11; Е. Сигарев: "за" - 11, "против" - 20. Однако некоторые усомнились в юридической правомерности результатов голосования, так как один из писателей голосовал за свою жену. Кроме того, десять членов союза не приняли участия в голосовании. Таким образом, Е. Борисова поддержала лишь половина членов тверского СП. Иными оказались результаты голосования по кандидатуре делегата на съезд писателей России - им был выбран Е. Сигарев: "за" - 17, "против" - 14.

Собрание оказалось самым многочисленным за прошедшие десять лет. Наверное, для многих оно было своеобразной отдушиной. И что же... Кто-то просто перестал писать - уединился в деревне, занялся производством этикеток для ликероводочных изделий, кто-то встал у писательского штурвала, но тоже ничего не создал, у иных - за десять лет ни строчки. Это я отмечаю без совершенной укоризны, у каждого свое время - писать и не писать... А вот у зрителя со стороны, у простого тверского читателя все это могло вызвать легкий шок. Говорят, что когда-то секретарь обкома по идеологии, посетивший очередной сбор тверских "инженеров душ", сказал: "Если бы здесь были ваши читатели, они бы сожгли ваши книги". Собственно, этим меня не удивишь - все это известно. Русские классики били друг друга по щекам, судились, сплетничали, но, правда, писать не забывали, красной книжечкой союза в грудь себя не били, да и бюджетных денег тогда не было - делить, стало быть, тоже было нечего. Но как же сейчас - за книжку, за горстку бумаги, которая сгорит, а не за рукопись - булгаковскую вечную, не сердце и душу отдать, чтобы она пошла в жизнь, а просто - поднять руку, отвернувшись, вниз опуская глаза.

Просто - здоровую издательскую конкуренцию называть попыткой откусить часть бюджетного пирога... Просто - об удачливом редакторе, добывающем хлеб в поте лица, слушок пустить - "финансирует мафия". Все просто - "плюнуть" в кого-нибудь: в литературу, во вчерашних друзей и идеалы, а потом теми же губами читать молитвы. Просто... Все просто... На одних работает время, а на других - временщики.

А организационно итог собрания видится в начале окончательного размежевания тверских писателей на две группы. Одна оформляется вокруг Е. Борисова (ТОКЖИ) и В. Захарова ("Тверские ведомости"), другая вокруг М. Петрова ("Русская провинция") и В. Кириллова ("Тверская жизнь"). К тому же у некоторых представителей тверской писательской интеллигенции зреет желание зарегистрировать в Твери отделение Союза Российских писателей, такое предложение уже поступило из Москвы... И литературная молодежь наконец понимает, что должна сама прокладывать себе путь. Например, "Стихографом" - сборником, который благодаря стараниям художника А. Юдина вышел как раз накануне писательского собрания, но, к сожалению, из заседавших 5 ноября о нем - "Стихографе" - никто не вспомнил.

Настораживают попытки увидеть в расслоении писателей политическую подоплеку и как-то использовать ее. Ряду видных тверских публицистов навешивают ярлыки "черносотенства" и "русофильства", пытаясь прослыть подлинными "демократами" или "государственниками-центристами"... Думается, что власти накануне выборной гонки, да и после, надо дать писателям спокойно творить, помогать не только той части союза, которая следует за Е. Борисовым, не препятствовать появлению других писательских объединений. Иначе в ближайшее время мы станем свидетелями еще нескольких литературных скандалов, в которые вмешается "большая" политика - и тогда уже неизвестно, кто "собьется с круга", а кто навсегда сойдет с него...

© Кузьмин В. «Сбившиеся с круга» // Тверская Жизнь. 1999, 11 ноября.

суббота, 6 ноября 1999 г.

Душа живет театром: режиссер Вера Ефремова

Вера Андреевна Ефремова - яркая звезда русской театральной культуры второй половины ХХ века. Несколько десятилетий ее сценические работы привлекают неподдельное внимание публики и критики. Узнаваемый режиссерский почерк Ефремовой создает уникальное соединение подчеркнуто осторожного отношения мастера к литературному источнику с одновременным утверждением самостоятельной актерской эмоции, всколыхнуть которую удается далеко не всем режиссерам. Вера Ефремова всегда в созидательном порыве, живет большой внутренней творческой работой. И сейчас, в ноябре 1999 года, когда на календаре сошлись несколько круглых дат в ее карьере, она снова в театре - в зале и за кулисами, но по сути - на сцене. И снова в ее руке волшебная оркестровая палочка, уже в который раз соединяющая в единое художественное полотно "Вишневый сад" - бессмертную поэму Антона Чехова.

- От людей театра - актеров, режиссеров, в Петербурге, в Москве, ваших собратьев по профессии в Александринке, МХАТе, театре им. Гоголя - мне часто приходилось слышать о режиссере Вере Ефремовой - "она энергичная женщина"...

- Наверное, это так, в том смысле, что уже 50 лет я режиссер и 37 - главный... Для меня нет ничего более интересного, чем репетиции. Когда мне бывает плохо или я больна, я внутри себя все равно бесконечно продолжаю репетировать. Если говорить откровенно, я от окружающей жизни очень оторвана. У меня есть идеальный мир театра, в котором я прячусь. Это великое счастье, но это не значит, что я отгораживаюсь от происходящего в действительности. Иначе никогда не случалось бы того, что происходит после моих спектаклей - встает зал, молодой зал на "Анне Карениной", на "Обрыве"... Вот это результат профессионализма. Я должна уметь в любой момент рассказать о каждом образе моих постановок, обязана все про них знать и понимать. Я энергична, но не в том смысле, в котором энергичен, например, В. Боярский. Он - прекрасный организатор. У меня же на то, чтобы что-то пробить, достать не хватает сил, желания. Для меня важнее и интереснее найти новый поворот души Епиходова, Лопахина, Гаева...

- Не поэтому ли вы возвращаетесь к одному и тому же материалу - "Анна Каренина", "Вишневый сад", "Любовь Яровая"?..

- "Есть пьесы, которые можно ставить всю жизнь..." - не помню, чьи это слова, но когда я их прочла, то нашла простое объяснение своего стремления к повторной работе с литературным материалом. Меня никто не может обвинить в том, что я копирую свои спектакли. Повторяться я не умею. Если же говорить об Антоне Чехове, то это бездна, которую никогда невозможно постичь. Я ведь одна из первых в 1965 году вернулась к "Вишневому саду", а позже пошел поток постановок - Эфрос, Кнебель... Каждый раз для меня текст - целина.

- Преимущественно вы повторяете классику?

- За исключением "...Яровой"... Впервые я ставила эту пьесу в 1963 году в Рязани. Для меня очень важны были детские впечатления о том, как моя мать играла Панову. Позже в Ульяновске, во второй версии, я хотела понять причины того, как героиня могла предать. Даже критики заметили, что не конфликт идеологий стоял у меня в центре пьесы, а природа предательства как психологического явления. Классика же влечет меня, потому что сказываются гены. Необыкновенная судьба была у моей бабушки Натальи Персияновой. Моя история как режиссера начинается с этого имени. Когда пришел семнадцатый год, Персиянову забыли. Она была, как это раньше называлось, "буржуазным" драматургом. В 26 лет написала первую пьесу – знаменитую "Пашеньку", которую тут же с ошеломительным успехом поставили в Александринке, в Малом театре. Семь пьес бабушки играли лучшие актеры России - Савина, Ермолова, Рощина-Инсарова, Яблочкина, Южин, Ленский, Правдин. Она, человек редчайшего дарования, была любима театрами и публикой. ...Вообще род симбирских дворян Пущиных, из которого я вышла, очень много сделал для величия России.

- Но вы не сразу пришли к режиссуре?

- Конечно, я об этом и не думала. Но когда мама репетировала Катерину, а я спала в соседней комнате, то я прекрасно помню, как повторяла за ней реплики. Я хотела играть - быть актрисой.

- Вера Андреевна, ваш художественный и жизненный путь неразделим с судьбой актера Александра Чуйкова. В чем секрет союза двух творческих личностей, которые уживаются в одном доме?

- Что нас объединяет? Путь это не будет обидно ни Саше, ни Вере, но главное - любовь к театру. Я - режиссер-фанатик, а он - актер-фанатик. Мы столько в жизни не дополучили, все отдав театру... Понимаете, писатель не может жить без пера - не буквально, а в смысле возможности творить. Режиссер не может жить без единственного исполнителя его, быть может, иногда безумных замыслов. Мне кажется, что Чуйков полюбил меня не только как женщину, но, в первую очередь, как человека, который увлек его театром. Мы все эти годы понимали друг друга с полуслова. Я говорила первую половину фразы, он - вторую. Так рождался наш творческий союз. Бытовой семейной жизни у нас никогда не было. У него никогда не было рядом нормальной жены. У меня никогда не было рядом спокойного мужа. Мы приезжали, тут же срывались на гастроли... Но самое главное, что у нас есть - верность во всем. Он меня ни разу не подвел. Встретившись с Чуйковым, когда мне было тридцать три года, я жила с ним единственным - во всех смыслах. И думаю, знаю, что он жил также. У меня очень светлый и чистый муж. Мы до сих пор сохранили свежесть тех отношений, которые у нас были сорок лет назад.

- Значит, вы нашли в Чуйкове не только супруга...

- Самое смешное в том, что как супруга я его нашла несколько позже. В первую очередь, я нашла актера. Он играл несколько эпизодических ролей в моих постановках - так, что я была поражена. С этого времени я обратила на него внимание как на актера, а уже потом он заинтересовался мною... С тех пор в нас сыплется столько стрел! Но, кстати, он никогда не сыграл того, чего не должен был играть - ни Арбенина, ни Паратова... Он играл то, что он может играть, играл замечательно.

- За долгую творческую карьеру ваша память, вероятно, сохранила не только воспоминания о взлетах, но, быть может, и о переломных этапах жизни, когда приходилось принимать тяжелые для себя решения, нужно было искать выход из каких-то сложных ситуаций.

- Мне кажется, что очень многое зависит от возраста и опыта. Я помню, как судьба кинула нас в Саратов. Перед войной и в войну это был удивительный город, куда эвакуировали МХАТ, целое созвездие гениальных актеров, режиссеров. Это все в меня вошло. Если говорить о моем детстве, то в школе, которую я не любила, мне нравилась только литература. Я могла говорить по этому предмету все, что думала. Из школы, она находилась недалеко от театра, я всегда бежала на репетиции. Я поднималась на самый последний балкон и там лежала на полу - час, два, слушала все - повторы, реплики, указания режиссера. И те труднейшие моменты, которые я видела в жизни моей матери, актеров, привели меня к пониманию того, что театр - это нелегкая наука, к которой нужно подходить с точки зрения высшего разума. Театр - не только развлечение, хотя, разумеется, должна быть зрелищность, постановочные возможности... С тех пор я всегда ориентировалась на своих учителей - Станиславский, Немирович, Товстоногов. Когда мне было тяжело, именно у них я искала силы, чтобы не сдаться перед препятствиями - творческими и жизненными. Никаких других допингов не было, но напряженных моментов было много. Я ставила дипломный спектакль - "Чудесный сплав" В. Киршона - в саратовском ТЮЗе, который жил по академическим законам, а в молодости всегда хочется все уничтожить. Ход моих репетиций отличался от той манеры, которой придерживался главный режиссер театра Ю. Киселев. Он высказал мне свои замечания после одного из прогонов. Я, многое обдумав, решила последовать его совету. Это было очень тяжело. Я собрала актеров и предложила им переделать третий акт. В ответ в воздухе повисла долгая пауза. И потом Алексей Быстряков, один из лучших актеров театра, сказал: "Как ты могла за ночь перекроить то, к чему вела нас долго и упорно более месяца, что нам было интересно. Мы верим главному режиссеру, но мы должны делать так, как мы решили. Если Юрий Петрович будет что-нибудь "ломать", это его право, но ты сама "ломать" ничего не должна". Произошедшее было для меня огромнейшим уроком. И потому, когда я смотрела "Капитанскую дочку" в нашем театре и еще целый ряд вещей молодых режиссеров, а там было много сценических решений, которым я внутренне сопротивлялась, я все равно себя убеждала, что не должна ничего ломать. Я никогда ничего никому не ломала, ни одному режиссеру. Даже если считала, что сделано плохо, я стремилась подвести его к тому, чтобы сработать лучше, но по его авторским законам. Поэтому за свою режиссерскую жизнь я не переставила ни одного спектакля.

...Был еще очень сложный момент, когда я позволила себе слабость сбежать из зала, поспорив с опытным актером в Челябинске и не сумев ему объяснить, что хотела увидеть на сцене. Потом нужно было найти силы вернуться, извиниться и начать работать заново.

- Существует "вечная" проблема отношений художника и власти. Вам всегда удавалось находить общий язык?

- Это очень серьезный вопрос, боюсь, что коротко на него не ответить... Меня воспитала бабушка, которая потеряла от Советской власти все. Ее братья были губернаторами: один - в Нижнем, другой - в Симбирске. Но она не стремилась привить мне ненависть к этой власти, потому что понимала, что мне при ней нужно будет жить. Хотя подспудно неприятие "новой" власти во мне всегда присутствовало. Я вступила в комсомол только на втором курсе филологического факультета, в партию - в 1970-м году в Ульяновске после настойчивых просьб секретаря обкома накануне 100-летия В. Ленина. Если говорить о каких-то конфликтах, то они были только в Рязани. А так я никогда на них не обращала внимания, я жила по своим творческим законам. Когда я приехала в Тверь, у меня сложились очень хорошие отношения с Корытковым, по происхождению интеллигентным ленинградским инженером. А потом все было очень сложно, особенно с Леоновым. После того как я поставила "Не спится ночами" Чуйкова, это одна из любимых моих работ, Леонов, его жена звонили, кричали: "Ты что делаешь! Ты поставила спектакль против коммунистов, но за Советскую власть!". А. Туниев требовал (ну, и от него, конечно, требовали), чтобы я подписывала страницы с вычеркнутым текстом. Я подписывала, а Сан Саныч играл так, как считал нужным. Я точно могу сказать, что не сделала ни одного конъюнктурного спектакля, даже когда ставила пьесу В. Камянского про М. Калинина. Она мне очень не нравилась, я безумно не хотела с ней работать, наконец, - просто вышел приказ по министерству... Но шла она, слава Богу, недолго. В целом же я почти никогда не чувствовала давление власти, но и особенно тесных и теплых отношений у нас тоже не было.

- У каждого есть мечта - та, что стоит где-то впереди, вдалеке - дает силы жить, но никогда не исполнится, не воплотиться в реальность...

- В моем возрасте, быть может, это очень смешно прозвучит, но я хочу начать жить. Я мечтаю, что придет такой день, когда я смогу заняться салфеточками, скатертями, просто будет время вымыть посуду. Всю жизнь это и много другое - поездки в гости, на отдых, за границу... - я откладывала на потом.

- Вера Андреевна, наверное, сейчас я задам вопрос, который вы слышали довольно часто. В чем парадоксальность профессии женщины-режиссера?

- Нормальные женщины - и это правильно - в режиссуру не идут. Печально, что я не смогла иметь детей. Я безумно хотела ребенка, теперь во мне живет материнская тоска, от которой я никогда не избавлюсь. Но я не могла не репетировать девять месяцев. Я не могла предать театр, который требовал от меня все, но и давал мне многое.

Разве не театр дал мне мужа - любовника, помощника, актера. Около нас всегда было много молодых, юных... Режиссер - это педагог, но лучше женщины (пусть меня простят мои коллеги мужчины) педагога не бывает.

Спектакль надо растить так же, как ребенка. Только женщина на это способна.

На снимках: В. А. Ефремова 1964 (Калуга), 1976 (Калинин); Среди исполнителей спектакля "Волки и овцы" (1978); В. Ефремова и А Чуйков.

© Кузьмин В. Душа живет театром: режиссер Вера Ефремова // Тверская Жизнь. 1999, 6 ноября.

пятница, 5 ноября 1999 г.

Осенник горизонты Михаила Рысенкова

Рысенков М. Августовский воздух.: Стихи. - СПб., 1999. - 48 с., 500 экз., ISBN
5-93346-003-6

Художественная манера Рысенкова, живущего и работающего на тверской земле, недалеко от Торжка, непосредственно соотносится со стилистикой раннего есенинского стиха, в которой влечет особое художественной настроение светлой грусти, свойственное ее лирическому герою.

На душе загадочно светло,

Маленькая жизнь склонилась к вечеру.

Странное поэта ремесло

Я освоил так, от делать нечего...

Чистая есенинская тревога оказывается изрядно разбавленной серой хандрой совершенно другого мира и другой эпохи. Будто прозрачная радость "соломенного гения" была пережита автором не туманным утром на выгоне в заливном тверецком лугу, а за партой сельской школы, легко сорвавшей нравственные и культурные засовы с тяжелых дверей, некогда скрывавших от человека русской деревни мутный мир городской цивилизации.

Может, в Павловском парке... Стучат, пролетая, вагоны.

Сон, похожий на явь, или явь, превращенная в сон.

Пить горячий глинтвейн и скитаться по пыльным музеям,

И ненужную лекцию слушать в душистом тепле...

...Нет, все-таки поэтический дар Михаила Рысенкова рожден не книжным пространством русской поэзии, разорванным разнообразными течениями, направлениями и школами. В его стихах – один образ чистой среднерусской деревни, хотя и подернутый тленом духовного и физического разрушения: "...Догнивают избушки, чихая дымком...", "Трава влажноватая фосфорична // Что можно накликать? // Какую беду? // Нынче беда привычна...", "...Мне дорога в рай - // Это тоже ад". Мотив разрушения, падения в духовное небытие развивается во многих стихотворениях Рысенкова. И нельзя не обратить внимания на то, что, по крайней мере, метафорически герой этой поэзии находит вполне отчетливую альтернативу разрушению души. Умереть можно по-разному: упасть оступившейся душей в зеленый пруд ("Вспоминать, не знаю, надо ли?") или отгореть, исчезнуть пылающим закатом ("На душе - раздрай..."). Вообще название сборника через его содержание приобретает совершенно конкретный и неожиданный смысл. Золото, багрянец, малиновый закат, зарево, пожар – пожар в душе, в сердце, предчувствие гиены огненной – "Все ближе пожар // Огневого проклятого года..." ("Заря догорает..."). "Августовский воздух" - горячий, дрожащий от пламени... И вдруг резко, как кажется, немотивированно в огненную поэтику горячих красок врывается иная цветовая струя: белая - снеговая, зимняя - спешащая вслед за осенью.

...Да и мы не минуем в итоге

Креста над могилой, и так это странно и просто:

По белой дороге, по белой, по белой дороге...

Оказывается, что поэтическая мысль Михаила Рысенкова, поэта, безусловно, отличающегося яркой индивидуальностью, всего лишь шла за привычной дорогой человеческой жизни - от утра к вечеру, у порога которого непременно всколыхнется в памяти какая-нибудь незначительная деталь и вернет былое. И на удивление соединение красного и белого, огня и снега, может родить такое простое и легкое впечатление, наверное, только в русской поэзии.

...В избе уют мышиной норки.

Блестит окошко сквозь пургу.

И мандариновые корки –

Кусочки детства на снегу.

© Кузьмин В. Осенние горизонты Михаила Рысенкова [рецензия, М. Рысенков «Августовский воздух», С.-Петербург, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 5 ноября.

среда, 20 октября 1999 г.

Долгие посиделки с Пушкиным

Уханов Н.И. Шесть вечеров с поэтом: Пушкин знакомый и незнакомый. ТОКЖИ,
1999. – 152 с., 800 экз. ISBN 5-85457-145-5.


За более чем полтора века с тех пор, как прогремел на Черной речке роковой выстрел, не стало поэта Александра Пушкина, имя его, дела и поэзия с избытком обросли легендами, анекдотами, а более всего толстыми монографическими исследованиями многочисленной армии пушкинистов. Не малое место занимает среди них и так называемая народная пушкиниана. К образцам оной и следует, наверное, отнести книгу инженера-вагоностроителя Николая Уханова "Шесть вечеров с поэтом". Автор решил попробовать себя в роли тверского Викентия Вересаева и создать свой труд, подобный Пушкину или Гоголю "...в жизни". Но это, разумеется, наши предположения, а сам Николай Уханов поставил перед собой конкретную цель – "...взять и собрать под одну обложку то, что золотыми зернами щедро рассыпано по страницам многих книг, отобрать самое-самое...".

Все это, должно отметить, автор и сделал... Внимательно проштудировал те самые бесконечные исследования, о которых мы говорили выше, и явил читателю своего Пушкина – знакомого нам и незнакомого. К книге добросовестно приложен и список изученной литературы, доступной посетителю областной библиотеки им. М. Горького. Наверное, поэтому закономерно должен возникнуть вопрос – "А, собственно, зачем тогда нужна эта мозаика тщательно выписанных из трудов именитых ученых фрагментов и заметок. Не проще ли все это взять – и перечитать?". Ну, конечно, не проще... И прежде всего потому, что взгляд Николая Уханова как нельзя точно соответствует самым распространенным среди обывателей, в хорошем смысле этого слова, вопросам, которые задает о жизни и поэзии Александра Пушкина, едва ли не каждый, еще не охладевший к истории отечества, читатель... "Российские дороги Пушкина", "Женщины в жизни Пушкина", "Главная любовь...", "Пушкин - игрок", "Дуэли...". И еще вкладка – "Схема путешествий А.С.Пушкина по России", о составлении которой, кроме письменных хронологий, ранее никто не догадывался...

В основной части исследования автор проявляет незаурядные способности исследователя, удерживая в уме несколько версий, точек зрения и тем самым всегда рождает свою, быть может, более объективную.

Очень скоро и сама стилистика книги начинает выдавать пытливый характер исследователя, который не стремится прятать замысловатый ход своей мысли, а открыто преподносит читателю идеи и концепции, даже если где-то они не выдерживают критики опытного пушкиноведа.

Выход "...Вечеров..." Николая Уханова стал лишним подтверждением тому, что Пушкин - наше все, но ОН для все разный - свой Пушкин... Объект удачных и не очень анекдотов, предмет пристальных научных изысканий или просто причина долгих, почти бесконечных посиделок с Пушкиным - вечером за книжным столом, в обеденный перерыв на работе, во время одинокой прогулки под осенним дождем, где-нибудь в Твери на бульваре Радищева, наконец – накануне заката в середине августа где-то в стогу свежего сена у реки... Наверное, и там кто-то кому-то временами шепчет Пушкина.

© Кузьмин В. Долгие посиделки с Пушкиным [рецензия, Н. Уханов «Шесть вечеров с Пушкиным», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 20 окт.

среда, 13 октября 1999 г.

Цена времени

О поэзии Сергея Черного

Жизнь – без начала и конца.

Нас всех подстерегает случай.

Над нами – сумрак неминучий,

Иль ясность божьего лица.

Но ты, художник, твердо веруй

В начала и концы. Ты знай,

Где стерегут нас ад и рай.

А. Блок. ВОЗМЕЗДИЕ



В наше время поэтическое слово легко и просто вступает в жизнь. Стихи льются на землю то потоком осеннего дождя, доводящим до исступления бесцветным однообразием и неспешным ритмом, то вскипают общественным морем, мгновенно откликаясь на множество жгучих вопросов современности.

Ныне много случайных стихов. Кажется, почему-то больше, чем было. Не потому ли, что обесценилась жизнь, стала короче; и в стихах уже каждый спешит не опоздать – явиться миру в своей внутренней красоте. ...Спешит, а жизнь еще не состоялась.

Другие стихи у Сергея Черного. Он – крепко спаян с нашим временем, его яростным ритмом, но он знает и цену этого времени: он постиг, пропустил через самое сердце его хронологию – "Хронологию боли"... Поэма, давшая название книге, – только часть уже осуществленного художником замысла: осмыслить историю России из современности.

Поэтический принцип построения этой своеобразной исторической вертикали, проникающей в глубину отечественной истории, образно сформулирован поэтом в стихотворении "Музыка взгляда".



...А дальше

вертикально вверх,

насколько хватит сил твоих

и взгляда,

и первородный грех,

и неизвестность рая или ада...

Переступи порог,

оставив за спиной черту,

в нас разделившую,

что было

и что будет.

Шагни вперед...



Символ лестницы-вертикали (дороги к Богу, к Храму) возникнет и во вступлении к самой поэме: "В ненастоящем-виртуальном // живем с повязкой на глазах. // Мешает вверх по вертикальной // нам наш горизонтальный страх...". Здесь обнаруживается и характерный пространственно-временной сдвиг в поэтическом видении художника: настоящее – эфемерно, призрачно; открыта и доступна объективному взгляду только историческая вертикаль.

При этом "Хронология боли" – вовсе не поэтический эпос: в координатах такой поэзии нет ни того, что было (последовательного исторического факта), ни того, что будет (необузданного вымысла). Конечно, Сергей Черный остается корректным в обращении с историческим материалом, но это не осторожность хроникера или летописца. По исторической вертикали скользит, проникая в суть времени, взгляд нашего современника – поэта. Поэтому линейная историческая канва ("...Раскольники", "1896 год. Коронация", "Предсказание" (9 января) и т. д.), объективно восстановленная Черным в первой части "Хронологии...", вскоре разрушается многочисленными временными наплывами и ретроспекциями. Повторим, что перед нами не традиционный лиро-эпос – художественная целостность создается здесь категориями иными, чем, например, время и пространство. Время здесь дискретно и разорвано экзистенционально: как разорвана связь времен вообще. А соединяется оно интуитивно, иногда просто по созвучию – как это может увидеть только поэт, понимающий внутренний музыкальный смысл слова: "...от Рублева до Врубеля...", "...от конька-горбунка Ершова // до лошадей Большого...", "...от тишины исповедальни в храмах // до костылей в шпалах БАМа...".

Прием совмещения несовместимого – демонического Врубеля и возвышенного Рублева, "былинных Боянов" и "буянов вчерашних", шапки Мономаха и шутовского колпака, простонародного конька-горбунка и элитарного Большого... – выдает внутреннюю диалогическую напряженность поэтического текста Черного. В него врываются мотивы и напевы русских песен, голоса исторических персон - от вождей ("...булыжник – оружие пролетариата") до писателей, реминисценции из литературных произведений ("...нет правды на земле, но нет ее и выше" – А. Пушкин "Моцарт и Сальери") и т. д. В результате образ "Руси мозаичной" – итог исторической вертикали, созданной поэтом, возникает много раньше одноименной завершающей части поэмы.

Поэтическое осмысление событий рубежа XIX–XX веков невозможно без вольного или невольного обращения к предреволюционной поэзии Александра Блока. Один из фрагментов поэмы так и назван – "Возмездие", хотя если он как-то и соотносится с Блоком, то только ассоциативно – и, прежде всего, с "Двенадцатью". Параллель с "Возмездием" сложнее – и обнаруживает себя очевиднее в композиционном замысле, представлявшемся Блоку "...в виде концентрических кругов, которые становились все уже и уже, и самый маленький круг, съежившись до предела, начинал опять жить своей самостоятельной жизнью... <...> такое ритмическое и постепенное нарастание мускулов должно было составлять ритм всей поэмы"[1]. Вертикальный взгляд в поэме Сергея Черного достигается сходными приемами. Вероятно, что не случайно при всем метрическом разнообразии "Хронологии..." Черный очень часто переходит на ямб, упругой волне которого отдается и Блок в "Возмездии". Только ритм физического и духовного труда, которому, с точки зрения Блока, наиболее соответствует именно ямб, прерывается у Черного сильными судорогами (результат боли), в том числе ритмическими, и превращается в маршевый хорей "Двенадцати". Эти кольца боли всплесками пересекают российскую историю. Отсюда раскрывается и смысл названия поэмы – "хроно–логия боли": слово о временах боли, или точнее, учитывая православную символику, пронизывающую текст, – Время ("хронос") Душевных ("логос") Мук ("боль").

Аллюзии из Блока становятся еще более очевидными, когда бич ямба с первой же строки главы "1917 год" резко переключается на ритм "Двенадцати" и возникает множество не только интонационных, но и непосредственно лексических и образных заимствований. Впрочем, великий поэт здесь уже сам назван в поэме.



...Русь Незнакомки Блока

С прощальным взглядом на зарю.

Вставал семнадцатый отмщеньем из окопов

Войной царю.



1917 ГОД

Голод,

голод,

голод,

голод.

Холод,

холод,

холод,

холод

Звук металла по стеклу.

Бабы,

плачущие в голос...



Сергей Черный при всей приверженности к неожиданным резким ритмическим и звуковым переходам, остается предельно строгим к главному – к рифме. Лесенка Маяковского строится у Черного на смелых, но очень точно подобранных созвучиях, расположенных на изломах строки. Такой прием легко позволяет преодолеть грозящее большим поэтическим текстам интонационно-ритмическое однообразие. Многие фрагменты "Хронологии..." вообще наполнены отчетливым звуковым фоном, в котором разборчиво прослеживается звуковой образ ключевых в сознании художника понятий и образов, например, России.



От Рублева

до Врубеля.

В ребрах

Бог,

а душа в срубах

церквей топором срубленных

без единого в них гвоздя.

Русь

смотрится в озера синие,

как в зеркала...



В соборе многообразных интонаций "Хронологии..." – маршевых, песенных, танцевальных – все-таки особенно выделяется молитвенный тон обращения к Богу: "Заклинаю Господи, смилуйся // над теми, чья совесть чиста... <...> Помоги мне Господи, выжить, // коней войны осади...". Он явственно присутствует, например, как во вставном фрагменте "Плачь рядового не его лейб-гвардии императорского полка", так очень часто и в речи, воплощающей авторское слово. В нем, в свою очередь, в молитвенный тон постепенно проникают гимнические интонации, прославляющие Отечество. При всем обличительном трагическом пафосе в изображении темных страниц истории Российского государства, позиция Черного-поэта и гражданина выражена в поэме несколько раз до предела отчетливо.



Смысл не в грехе, но в покаянии.

Дом начинается с крыльца...



Поэтому закономерно из пронизанной судорогами поэмы – от боли, от русского бунта, от большой крови, от кумача, смуты и самозванцев – Сергей Черный приходит к, кажется, тривиальной апологии малой родины – с песочницей, липовым чаем и смородиновым листом. Впрочем, здесь же, уже в самом финале, он неожиданно возвращается к двойственной евразийской концепции исторического предназначения России. Она – и вечная птица Феникс, возрождающаяся из пепла, и Сфинкс, задающий миру загадку.

Российская империя – тот мир, который Сергей Черный воскресил в "Хронологии боли" живою любовью к своей земле нашего современника. Ниспровергать ему некого, боготворить подчас не за что, остается одно – уважать, внимать, слушать.



Не бывает жизни много.

Бывает мало и одной.

Мы слушаем и отвечаем Богу,

ему ответствуя перед самим собой.



В этой авторской позиции намеренно форсируется "очеловечивание жизни", способность в вечном видеть бренное и наоборот. Такое парадоксальное свойство – мощный двигатель поэзии Сергея Черного.



...Мне настоящее петь

в нескончаемо вечном,

наделяя и жизнь, и смерть

чертами лица человеческого.

("Мне на земле стоять...")



"Я хочу делить с тобой все!" – обращался Черный к женщине в стихотворении, давшем название одному из первых его поэтических сборников "Август уходящих женщин" (Тверь, 1993). В новых стихах этот мотив продолжает развиваться, и образ и сила женской красоты становятся для поэта уже определенной нравственной мерой.



Честь и достоинство действенны.

Не прибавить к ним, не отнять.

Это как девичья девственность,

ее можно лишь потерять.



Наконец, происходит сакрализация этого великого чувства, вершащего человеческие судьбы.



...Очищение души,

как свет

свечи перед иконой.

Все, что делается по любви,

непререкаемо законно.

Любовь –

это свет.

Свет –

это Бог...

("Евангелие от Любви")



Черному как сильному поэту свойственны и глубинная диалогичность стиха, и открытая эмоциональность, и подчас яркий драматический накал... Все это позволяет художнику достаточно смело, с характерным публицистическим пафосом, обращаться к осмыслению вечных тем с философским "размахом". На одной из таких тем – гений и злодейство – авторский взгляд сосредоточен в стихотворении с сюрреалистическим названием "Размышления во время разглядывания рисунка на лунных обоях". Свежий образ "надпиленной струны" и святой доброты, попранной грязными ногами, найденный Черным в "Размышлении...", станет отправным мотивом целого произведения – "О скрипке, о мертвой девочке Ассоль и о сапогах с коричневым скрипом".



Пожары в древнем Риме,

распятье под ногой.

И скрипка Паганини

с подпиленной струной...

("Размышления...")



Первая струна

оборвалась уже в самом начале концерта.

Надпиленная она выстрелила в спираль,

пробив на лице его кожу...

("О скрипке...")



И так происходит довольно часто, в том числе и в поэме "Хронология боли": оригинальные образы, мотивы, символы эксплуатируются художником до самого последнего внутреннего предела. Благодаря внимательному отношению Сергея Черного к изобразительным инструментам поэзии, его стихи насыщены глубокими смыслами так же, как хорошая философская проза. В них явственно присутствует ощущение мгновения и меры вечности, осознание цены жизни и непостижимости бытия.

Черный воссоздает в стихах утонченную ткань катастрофического русского быта (прошлого – "Хронология боли" и настоящего, о чем можно было бы говорить отдельно: см. стихотворения "Один день и вся жизнь", "Апокалипсис" и др.). Но более всего дороже то, что, вопреки подчас непроглядным интонациям, novissima verba[2] в этой поэзии всегда звучат светлой молитвой, обращенной к Богу. И это главное, что делает стихи Сергея Черного стихами.

Из настоящего в будущее – нет дороги, а из прошлого в будущее – прямой, но суровый путь.

Владимир Кузьмин

[1] Блок А. Возмездие. Предисловие // Собр. соч. в VI т., т. III. М., 1971, с. 188-189.
[2] Последние слова (лат.) – Прим. ред.

© Кузьмин В. Цена времени. О поэзии Сергея Черного. Предисловие // Черный С. В. Хронология боли: стихи и поэма. Тверь: Русская провинция, 1999, с. 5-15.

воскресенье, 10 октября 1999 г.

Матушкин дом художника Владимира Дмитриева

Художник Владимир Дмитриев окончил тверское Венициановское училище в 1978 году – в первом выпуске его воспитанников. Потом пришел успех, многочисленные выставки – акварелей в Москве на "Крымском валу", несколько в Твери, в Союзе художников, в библиотеке имени М. Горького, высшая экспертная оценка в конкурсе фирмы АНТЕК. Сегодня работы художника разошлись по всему миру, лишь немногие остались здесь – в Твери.

"Моросит" – это названье одной из последних графических работ художника, на которых в основном – матушкин дом, родной Андреаполь, его окрестности. Взгляните на этот небольшой этюд... Как туманную дождливую морось можно было изобразить непроницаемой тушью? Не пытаясь понять суть технических хитросплетений нервных линий пера на бумаге, полностью отдайтесь унылому очарованью скромного сельского пейзажа. Перед вами андреапольская деревня Луги... Дождь...

Из окна родного дома Дмитриев пишет радугу: семь знакомых линий, утопающих в сочном послегрозовом небе... "Почему я всегда рисую матушкин дом?" – говорит художник и отвечает на удивленье просто: "Я там родился, это – моя родина...". Он с нескрываемой гордостью и восторгом рассказывает о древней истории Андреаполя. Задумаешься – зачем это художнику? Неужели, действительно, для того, чтобы из семи красок спектра, на которые расщепляется чистый вечный свет, создать эту буйную свежесть, даль и глубину пейзажа за окном...

Акварели удаются Дмитриеву, будто рентгеном просвеченное масленое полотно. И так просто и легко из движенья веток и листьев сада у старого храма вдруг рождается и смотрит на тебя пронзительный лик Богородицы.

Карандаш в руках Владимира Дмитриева творит чудеса. Очень часто художник рисует зиму – снег, все те же очертания заснеженного материнского дома, к которым, разглядывая работу за работой Дмитриева, постепенно привыкаешь до мгновенной узнаваемости. Тонкое соединение карандашных набросков рождает свежее ощущенье яркого морозного утра. Вот, например, старый тополь у материнского дома. Минимум графита на бумаге, но не пропущено ничего важного. Глубокое чутье художника помогает схватить только самое главное, остальное закодировано здесь же – и непременно всплывает в сознании зрителя. Первоначальное фантастическое впечатление или иногда ощущение незаконченности от увиденного постепенно рассеивается, и ты понимаешь, что это чистый реализм, в буквальном смысле слова. Сам Владимир Дмитриев часто повторяет – "Здесь все реально". И ты веришь и словам, и рукам художника, если карандашный свет реальным вечером падает в пространство русской избы из окна со стены художника и движется вслед за твоим взглядом.

В мастерской Владимира Дмитриева много цветов, их он любит рисовать и выращивать. Собирает сам, приносит в дом – в мастерскую. Вот маленький лепесток – целый человеческий портрет, в котором море печали, и, кажется, вот-вот с осунувшегося листа, как с лица, соскользнет на пол одинокая слеза. Парадоксально – ее нет, но она существует здесь же – на бумаге.

Владимир Дмитриев хранит детские рисунки. На некоторых – он сам; нарисовали дети, с которыми когда-то работал. Как-то в одной из детских художественных школ из этих рисунков развели костер: то, что осталось, Дмитриев спас и хранит у себя. Дети для художника – пророки, "...видят мир безгрешными глазами".

Человеческий силуэт тает в пространстве сельской дороги, линии карандаша ложатся так, что видно как рвется временами ветер, как летит по насту легкая поземка и поскрипывает под ногами снег. "Зима. Россия-матушка..." – говорит Владимир Дмитриев. И, действительно, – зима, матушкин дом, родина, Россия.

© Владимир Кузьмин.

В. Дмитриев, "Автопортрет" (1979), "Юноша в синем" (1989), "Моросит" (1998).

пятница, 8 октября 1999 г.

Марина Соколова: "...С тех пор пишу с любовью"

Несколько лет назад прозаик Марина Николаевна Соколова оставила Москву и вернулась на родину – в Лихославль. В прошлом году писательница подарила читателям повесть «Привет из Лихославля», а сейчас готовится к выходу ее четвертая книга – сказка «Где живет добрый пес Джек». ...Две первые – «Золотые рельсы» (1965) и «Двор у Китай-городской стены» (1971) – уже вошли в историю советской детской литературы. «Легко заставить человека заплакать, а вот рассмеяться от души, из самой глубины сердца – гораздо труднее; Марине Соколовой это удается...», – писал когда-то Всеволод Иванов.

– Марина Николаевна, вы родились в большой литературной семье, давшей русской культуре двух замечательных писателей – сатирика Михаила Козырева и поэта Владимира Соколова... Как получилось, что вы пошли по несколько иному литературному пути детского прозаика?

– Все произошло внезапно. Моя первая книга – «Золотые рельсы» – казалась совершенно серьезной и взрослой, так как была посвящена жизни в геологических партиях. Я по первой профессии – гидрогеолог... Но, к моему удивлению, когда книжка вышла, стали приходить письма от детей. Это было неожиданным и для Льва Абрамовича Кассиля, руководившего семинаром в Литературном институте: он тоже полагал, что я, если так можно сказать, писатель взрослый, хотя основные герои моих книг – дети. ...Письма приходили и в них многочисленные отзывы, вопросы, детские пожелания, размышления. И я невольно стала отвечать этому юношескому читательскому потоку новыми рассказами и повестями.

– Но, наверное, детская тема предполагала особый склад жизни и круг общения – в основном с детьми?

- Можно сказать, что все началось со Славянского базара, бывшей гостиницы, где поселилась после революции наша семья. В войну многие жители большого Славянского базара осиротели. Я помню лица детей, которые постоянно смотрели на нас во двор из окон своих запертых квартир. И тогда со своей подругой я решила устроить дворовый пионерский лагерь – объединить всех детей и заняться их досугом. В первую очередь мы собрались озеленить двор, но кругом был асфальт и только узкая полоска земли у кирпичной Китай-городской стены – там мы и устроили клумбы... А вскоре, когда взрослые узнали о нашей затее: нам купили барабан, горн, прочую пионерскую атрибутику и мы стали настоящим пионерским отрядом. О нас написал «Огонек», стали приходить письма от детей со всей страны, и все благодарили Сталина за «наше счастливое детство». Началась кампания по организации таких лагерей в Москве, меня пригласили на зарубежное радиовещание, где я рассказывала о нашей работе, которая для нас оставалась повседневной дворовой действительностью, но мы решили раскрасить ее в разные цвета. Шел сорок девятый год... Так я легко вошла в детскую жизнь. Позже все это вылилось в большую повесть – «Двор у Китай-городской стены»... Но и дальше, когда я придумала рассказы, составившие цикл «Цветные карандаши» (1976), я писала их не для детей, а для взрослых.

- Для детей надо писать особенно... Есть специальные секреты детского литературного мастерства, которым вас научили в институте?

- Я не могу сказать, что меня научили писать в Литинституте. Конечно, педагог у меня был прекрасный – Лев Кассиль. Принимал меня Всеволод Иванов, который, что интересно, не советовал мне учиться, полагая, что я, по его словам, «сформировавшийся писатель». Но мне – отвечала я – не хватало слов... Большое впечатление произвел на Всеволода Иванова рассказ «Десятая изыскательская», он попросил прислать его в журнал: «Я его напечатаю и пожелаю вам доброго пути...». И все же Литературный институт дал мне невероятно много. Лев Кассиль – человек широкой души и удивительного чувства слова, я у него очень многому научилась. Прежде всего – он вселил в меня уверенность в собственных силах.

- Что же послужило импульсом к литературному творчеству?

- Я никогда не думала, что буду писать. Мечтала быть зоотехником. В доме – множество животных. Представляете – идет утка, за уткой гонится кошка, за ней – собака... Писал всегда Володя, мой брат – поэт Владимир Соколов, и это в семье было главным... Но и он, и его первая любовь Инна Веткина все время заставляли меня писать. Им нравились мои длинные письма. Позже Володя стал дружить с прозаиком Сергеем Никитиным. Я в него влюбилась. Чем реже он приходил, тем больше я его любила. Это была невероятная детская любовь. Я решила его чем-то удивить. Примером для меня была Инна Веткина, которая рассказывала какие-то невообразимые истории. Позже она стала известным сценаристом, по ее работе сняли любимый многими музыкальный телефильм «Приключения Буратино». По примеру Инны я решила удивить Сергея такой историей и написала рассказ «Катька». Сочиняла его для Сергея – с любовью. ...С тех пор так и пишу.

- Профессия детского писателя – обязывает ли она к особенному нравственному напряжению. Есть ли, на ваш взгляд, какие-то присущие только детской литературе моральные принципы? Что это значит – писать для детей?

- Я очень не люблю нравоучительства, прямолинейной морали в моих рассказах никогда нет. Не должно быть давления на читателя, особенно на детей. Я не помню, но кто-то из классиков сказал: «Для детей надо писать точно так же, как и для взрослых, но только лучше». Я пишу по наитию.

- Марина Николаевна, большое место в вашей жизни занял ваш брат – выдающийся русский поэт Владимир Соколов...

- Да. После смерти Володиной жены, нам с мамой остались их дети. Когда говорят о моем брате, эту сторону жизни замалчивают... После трагической гибели Хенриэтты Поповой-Соколовой в 1961 году моя жизнь была в основном посвящена двум его детям. На творчество – только то, что оставалось...

- Сейчас о Владимире Николаевиче очень много пишут мемуаров и воспоминаний – среди авторов есть и Константин Ваншенкин...

- К сожалению, сейчас Владимиру Соколову пытаются написать новую биографию, оторвать его от дома и семьи. Негодование вызвали у меня и всех, кто хорошо знал нас, растиражированные «Вагриусом» клеветнические домыслы Ваншенкина. В 1953 году среди прочих посетителей нашей квартиры в Славянском базаре несколько раз мелькнул незаметный низенький человек. Володя сказал, что это поэт Ваншенкин, «мастер бытовой детали». Больше он не появлялся. Только после смерти брата «мастер детали» стал пинать «мертвого льва», обливая грязью и ложью, учить, как надо было писать. Он оскорбил нашу мать, вырастившую детей, двух внуков-сирот, всю жизнь посвятившую архивному делу. Она закончила Институт истории искусств в Ленинграде, знала французский и старославянские языки, была высокообразованной женщиной. Не будь мамы – не было бы большого русского поэта... Он не только бы не родился. Просто она сумела подготовить почву для развития его внутреннего мира, привила ему чувство истинного русского слова – абсолютный литературный слух, без малейшей фальши.

...Но самое безнравственное – глумление по поводу смерти Хенриэтты Соколовой. Оскорбленная Ярославом Смеляковым (было разбирательство), она выбросилась из квартиры писателя Василия Ажаева. «Тетя Буба на парашюте пролетела...», – «острит» Ваншенкин. «Нестиранная простынка», «неструганные доски», «самодельные лавки», «ужасающая бедность», «берлога» – все это грязные досужие вымыслы Ваншенкина...

- И сейчас вы много времени отдаете Владимиру Николаевичу, его поэзии...

Когда не стало брата, на Пасху мне приснился сон. Володя вышел из светлой комнаты и говорит мне: «Я там работаю секретарем секции поэзии и хочу, чтобы ты была моим заместителем». Во сне я сказала, что подумаю, и проснулась. Почему он сказал мне это?.. Наверное, потому, что я должна доделать в жизни все то, что не успел он – восстановить истину – и о семье, и о нем. Я это сделаю, я издам большую книгу из писем – мамы, отца, Володи, его друзей и возлюбленных, и воспоминаний, из которых видна настоящая наша жизнь.

- Вечера, посвященные творчеству Владимира Соколова, ваши выступления в школах, конкурс стихов его имени в районной газете, визиты столичных литераторов, книга стихов лихославльских поэтов «Беседка». ...Все это страницы задуманного вами памятника?

- Поэтический Лихославль ожил, когда стали печататься стихи неизвестных авторов. Ко мне подходили люди с благодарностью за то, что слово брата растопило холодный лед замалчивания местных поэтов. А их оказалось так много... Талантлива Любовь Гордеева, смысл и значение своеобразной поэзии которой доступны только мыслящим людям. Светлые стихи у чернобыльца Сергея Иванова, который не сломался и выжил, многих других... Это тоже все его заместители.

- Марина Николаевна, где же вы находите силы, чтобы жить не только для себя, а так много – для других?

- Наверное, об этом я написала свою книгу «Цветные карандаши». Надо уметь сохранить разноцветный мир, даже если вас кто-то когда-то обманул и украл ваши цветные карандаши. Зачем нужны карандаши, если все вокруг и так разноцветное... «...Девочка шла домой, у нее не было больше цветных карандашей, но опять сияло небо, светило солнце, дрожал золотистый воздух... Она шлепала по пыли босыми ногами и тончайшая горячая пыль взрывалась фонтанчиками...».

Кузьмин В. Марина Соколова: «...С тех пор пишу с любовью» // Тверская Жизнь. 1999, 8 окт.

пятница, 1 октября 1999 г.

Евгений Сигарев: ...Талантам надо помогать

Поэт, морской офицер, Заслуженный деятель культуры РФ Евгений Игнатьевич Сигарев - автор восьми поэтических книг и сборника песен. В областном книжно-журнальном издательстве готовится к выходу десятая книга поэта - "Честь имею". Евгений Сигарев - командир военного корабля "Воровский", после демобилизации возглавлял на Камчатке известное в Советском Союзе литературное объединение "Земля над океаном", Камчатский фонд культуры. Последние несколько лет живет в Твери, пишет стихи, активно работает с литературной молодежью. О судьбе поэта и о путях развития литературы шел наш разговор.


Евгений Игнатьевич, в литературном пространстве Твери вы появились весьма неожиданно - причем сразу же как поэт с именем... Хотелось бы что-нибудь узнать о вашей биографии?

- Все было, как у всех... Взял да и родился в Рубцовске Алтайского края. Отец был военный, поэтому жизнь проходила по всей стране. Школу закончил в Омске: закончил потому, что началась война, а я решил сбежать на фронт. Меня поймали, вернули назад. Отец был на войне, дома - жили с матерью. Я учился только в седьмом классе, но твердо заявил, что все равно сбегу. Наверное, после такого заявления, приказом горкома меня направили в Ташкентское суворовское училище. Я окончил его через год после войны с золотой медалью. Встал вопрос: куда же дальше? Сплошное офицерство - хоть в воздухе, хоть на земле, хоть на море... Я выбрал море: пошел учиться в высшее морское пограничное училище в Ленинграде.

- Сколько лет было связано с морем?

- ...Большая часть жизни. Я вышел из пограничного училища, затем служил практически на всех флотах - на Балтике, на Севере, дважды прошел Северным морским путем, на Востоке... Но дольше всего, до самой демобилизации, задержался на Камчатке, где неоглядные просторы, бескрайний океан, корабли на рейде, - все это было интересно. Из-за своего юношеского побега на фронт демобилизовался очень рано - в сорок один год...

- Тогда-то и появилось, наверное, время для литературы?

- Все произошло еще в школе, когда к нам привезли эвакуированных ленинградских детей с преподавателем математики Анной Александровной Арданской. В Ленинграде в бомбежку у нее погибли муж и двенадцатилетний сын. Она вводила нас в литературу и в искусство. Позже, в течение жизни я встречал много эрудированных и сильных людей (того же академика Д. С. Лихачева), но чтобы кто-то так знал Эрмитаж... - никогда. Она уроки вела так: пятнадцать минут - предмет, а потом, например, говорила: "А теперь дети мы пойдем в Итальянский зал Эрмитажа, слева на стене висит "Купальщица"... Когда я приехал в Ленинград поступать в училище, первым делом пошел в Эрмитаж, там все так и было... Подобным образом она знала весь Ленинград. А как она знала литературу - особенно поэзию Байрона... У меня любовь к литературе началась не с русского поэта, а с Байрона. Тогда же я начал писать стихи. Но это был не последний счастливый случай... В Суворовском училище нам преподавал литературу Леонид Васильевич Старцев - человек удивительной глубины знаний. Он начинал цитировать "Евгения Онегина" с любой строки, помнил наизусть все поэмы Некрасова, "Войну и мир" Маяковского. Мы увлеклись литературой, стали выпускать рукописный журнал "Наше слово", редактором которого учитель назначил меня. Уже в то время я понял, что литература для меня - это серьезно. И почти в дни выпуска из Ташкентского суворовского училища состоялась первая публикация в окружной газете Туркестанского военного округа "Фрунзовец". Ее я храню до сих пор в качестве эталона того, как не надо писать стихи...

- А будущая карьера морского офицера не помешала тому, что в вас стало прорастать стремление к художественному слову?

- Наоборот. Когда я приехал в Ленинград, я начал интересоваться литературной жизнью города и попал в литературное объединение при филиале газеты "Красная Звезда", вел его Всеволод Рождественский - тот самый, друг Александра Блока. Ему помогал Илья Авраменко, часто захаживал красивый седой с трубкой Николай Тихонов, уже классик советской литературы. Я не мог приходить на каждое объединение, а лишь когда оно совпадало с увольнением. Членами объединения были в основном офицеры в отставке, без погон, а в морской форме я был один... Как-то пришел Николай Тихонов, мы замерли - живой классик все-таки. А он сел рядом со мной и спрашивает: "Ну-ка, покажи, что принес..." У меня руки опустились: думаю, сейчас мои стихи раскритикует. А он прочитал и говорит: "Знаешь, если будешь работать, - должно получиться, я тобой займусь...". Через много лет я спросил его в письме, почему он подсел ко мне. Оказалось, что был до войны поэт Лебедев, штурман подводной лодки, а Тихонов его очень ценил, потому и привлекла его морская форма.

- Наверное, уже тогда состоялись первые публикации в ленинградских изданиях?

- Я часто печатался в газете "Смена" и так получилось, что угодил в последний номер запрещенного журнала "Ленинград".

- Вы легко расстались с погонами и именно для литературы?

- Мне пришлось выбирать - или учись в адмиралы, или - в отставку. Я предпочел литературу.

- Морская военная служба располагает к стихотворчеству?

- Дело в том, что, конечно, не сама служба - сложная, тяжелая, серьезная, а обстановка нахождения на корабле располагала к творчеству. Очень многие моряки пишут стихи, как и летчики. Когда я оказался в Таллинне, журнал "Пограничник" объявил литературный конкурс. Я послал туда стихи и неожиданно для себя стал лауреатом первой премии. Писать продолжал, но желание печататься у меня надолго пропало после разговора с командиром части. Он достал номер "Пограничника" и спросил меня: "Это ты писал?..". Я сознался, а он подытожил с определенной интонацией: "...Думал, что ты умный и перспективный офицер, а ты - стишки пишешь...". Через некоторое время я шел с кораблем Северным морским путем, от Мурманска до Диксона у меня появился целый цикл стихов. С острова Диксон я отправил его в журнал "Смена", в котором поэзию курировал Евгений Долматовский. Через месяц, в бухте Провидения, я держал в руках выпуск "Смены" со своими стихами и письмо Долматовского: "Больше не пропадайте!". После таких слов решил поэзию не бросать. Тем более что на Северном морском пути столько романтики, что люди, побывавшие там, навсегда заболевают этим краем, Тихим океаном... ...И я решил выйти из подполья.

- ...Уже на Камчатке?

- Да, примерно через полгода я возглавил секцию поэзии Камчатского литературного объединения. Вышла первая книга. В конце семидесятых вступил в Союз Писателей. Руководил довольно известным в Советском Союзе литературным объединением "Земля над океаном". Военный заряд активности долго меня не отпускал: я был председателем отделения Камчатского фонда культуры, членом президиума Фонда Культуры Советского Союза, - всегда в гуще общественной жизни.

- Евгений Игнатьевич, вы пришли в тверскую действительность со стороны, окунулись в местную литературную жизнь... Что вы думаете о тверской литературе?

- Камчатский поэт, московский прозаик, новосибирский критик, - нет таких поэтов, прозаиков и критиков. Или писатель есть, или его нет... Географическое прилагательное подчеркивает, что он, мол, еще до Москвы не добрался, что туда обязательно надо добираться. Скорее всего, до Москвы не надо добираться, особенно сейчас, потому что чище и душа, и голова остаются вне Московской окружной дороги. Там писатель не пишет, а зарабатывает. В провинции иначе, хотя провинция везде разная. Если сравнить работу Камчатской писательской организации с Тверской (а на этой земле я навсегда, пока к "верхним" людям не возьмут, - так уже решено), то здесь какой-то "тихий" писательский союз. На Камчатке не проходило и недели, чтобы не было встречи, выступления, обсуждения написанного. А здесь ничего этого нет. Мне удалось поездить по Тверской губернии - Лихославль, Торжок, Архангельское... И могу сказать, что в районах и в Твери литературные объединения работают более интересно, чем писательская организация. При Герценовской библиотеке есть творческое объединение "Роса", участники которого еженедельно собираются, обсуждают, читают. Эти люди желают что-то сделать в литературе, но остаются брошенными сами по себе. Почему бы тверским писателям не помочь им? Я многими из них заинтересовался и часто бываю на заседаниях "Росы". Могу назвать имена пяти участников, чьи книги уже сегодня можно издать.

- Это ваша собственная неформальная инициатива - работать с участниками "Росы"?

- Да, сработала привычка заниматься молодыми литераторами, хотя возраст писателя определяется отнюдь не календарем.

- Однажды пришлось от одного тверского платоноведа, обремененного ученой степенью, услышать мнение: "Нет в Твери никакой литературы, не тот уровень...". Вы согласитесь с ним?

- Нет, ни в коем случае. Если говорить об уровне, то, как можно не замечать прозу Юрия Красавина, Валерия Кириллова, Михаила Петрова... Это не тот уровень, который не замечают... А если говорить о поэзии, то множество имен ходят как триста спартанцев при сражении с Дарием - в тени. Умерла Галина Безрукова, после смерти раздали ее книги, мне попались два сборника. Это великолепнейшие стихи, она была очень сильной поэтессой, но жила почти незамеченной. И не одна она такая: в Твери много талантливых авторов, которых не видно. По каким причинам их замалчивают - понять не могу! Два года живу в Твери - не было ни одной литературной передачи по радио или телевидению, за исключением анонсов. Какая-то дурная тенденция...

- А как ее преодолеть?

- Ее нужно преодолеть. На Камчатском телевидении я вел передачи, которые выходили дважды в месяц. Спустя три месяца, как я приехал в Тверь, умер композитор Георгий Свиридов. Я его хорошо знал, у меня о нем была сделана целая передача еще на Камчатке. Я ее предложил ГТРК "Тверь", где она несколько недель пролежала, а потом я ее молча забрал... У меня все чаще и чаще проходят литературные встречи, и я понимаю, что люди устали, изголодались по литературе, а литературные подборки бывают только в "Тверской жизни" и "Литературной Твери" - и то не каждую неделю. А где же печататься литературной молодежи? Ведь писать для собственной корзины даже классик не будет...

- Как вы думаете, есть все-таки будущее у провинциальной литературы?

- Иногда в понятие провинция вкладывается какая-то второсортность. Это не так - отсюда все начиналось, отсюда шли выжимки в Москву; не из Москвы сюда - из Москвы сюда ничего не выжмешь...

- Не обнищала сейчас Москва литературным духом, "выжимки" ведь прекратились?

- По-моему обнищала... Очень редко кто-то появляется, как, например, Евгений Карасев чудом напечатался в "Новом мире". Это сильная поэзия, уолтуизм в современном русском духе. Но это случай. Если же говорить о будущем литературы, то оно только здесь - в провинции. Оно уже есть, оно готово заявить о себе. Но равнодушие к работе с литературной молодежью, к публикациям на местах губит это будущее.

- Ну а кто же кроме самих писателей должен побороть это равнодушие - и, наверное, прежде всего в себе... Как вырваться из этого литературного болота?

- А вот давайте - помогайте! Начинать надо в критике, нужно открыть заслонку, открыть ворота, за которой спрятана настоящая тверская литература - проза, поэзия, критика. Они есть... Бездарности пробьются сами, талантам надо помогать.

© Кузьмин В. Евгений Сигарев: «...Талантам надо помогать» // Тверская Жизнь. 1999, 2 окт.