Капли памяти на оконном стекле

(О дневниках В. Я. Кириллова)

I

ХХ век в русской культуре в целом оказался щедрым на мемуары и дневники. В 1920-е годы всплеск "вторичной литературы, литературы о литературе" (так ее назовет гораздо позже, где-то в конце 1970-х, А. Солженицын) вылился в трехтомник Андрея Белого, едва ли не самое яркое явление в русской мемуарной прозе уходящего века. Одновременно вышли мемуарные книги З. Гиппиус, В. Пяста, Г. Чулкова и других. К середине тридцатых весь этот поток биографической литературы совершенно иссяк под нараставшим политическим гнетом и продолжился в зарубежье разного рода сочинениями русских эмигрантов.

Что касается собственно дневниковой прозы, то после использования НКВД в своей "оперативной работе" записок Михаила Кузмина, конфискации при обыске "московского дневника" Михаила Булгакова в молодой Советской республике она стала жанром нежелательным, даже опасным, и почти полностью сошла на нет. Только Великая Отечественная война отчасти ненадолго переломила настороженное отношение авторов к личным поденным запискам. Мемуарная проза 1950-х посвящена в основном героической победе: назову лишь самые известные современнику тех лет и почти забытые сегодня сочинения – И. Козлов "В крымском подполье", А. Федоров "Подпольный обком действует", П. Вершигора "Люди с чистой совестью". Широко пропагандировался в СССР и "опыт друзей" – некоторое время Луи Арагон, а в особенности Юлиус Фучик с книгой "Слово перед казнью"... Но лишь в "оттепель" и накануне 1960-х одна за другой стали появляться дневники и прочая эпистолярная проза отечественных писателей – Л. Сейфуллиной, В. Инбер, А. Афиногенова и многих других. Реальная литература, начавшаяся с "деревенской" прозы в "Новом мире", активизировала внимание художников слова к некогда "опасному" жанру. Не случайно, спустя несколько десятилетий вышли в свет именно обширные эпистолии "новомирцев" – А. Твардовского, А. Кондратовича, В. Лакшина.

В провинциальной литературе дневники, подобные книге Валерия Кириллова "Втражи", – явление исключительное. Факты их публикации случаются довольно редко. Ранее это объяснялось недооценкой литературного процесса в русской глубинке: несколько десятилетий отношения между провинцией и столицей строились по милитаристской схеме "генерал – рядовой".

В конце ХХ века ситуация изменилась: литература Москвы и литературы провинций существуют отдельно, не обращая внимания друг на друга. Это, кстати, дало возможность художникам еще раз убедиться в том, какое значение для создания имени писателя имеют до сих пор еще мало прижившиеся в провинции такие приметы литературного процесса, как клубы, "тусовки" и премии, выражающие групповые интересы издательских домов и журналов.

В 1989 году, когда колесо истории, медленно поскрипывая, кажется, сделало уже ни один оборот в сторону перемен, начал свои "хроники" писатель, редактор ежедневной областной газеты "Тверская жизнь" Валерий Кириллов. И вскоре, в 1995, в сборнике "Из чего твой панцирь черепаха?" вышли несколько их первых частей. Тогда прозаик вероятно не случайно дал им жанровый подзаголовок "хроники провинциала". Казалось, живительное раскрепощение шло откуда-то сверху, из Москвы, и географическая антиномия, проходившая не только на карте, но и в глубине сознания среднего тверитянина, все еще была очень актуальной. Но с течением времени в восприятии его дневников читателем да и, вероятно, самим автором именно в осознании качества этой въевшейся в душу пространственной приземленности происходят существенные изменения. На смену бесконечным звонкам и распоряжениям по "малой" из высоких кабинетов приходит самостоятельность, сложности реального самоуправления, творческой жизни журналистского коллектива и хозяйствования.

Записки Валерия Кириллова велись с перерывами и, может быть, не преследуя никакой видимой цели. А вот, как и почему они вскоре с большей регулярностью стали выходить на страницах "Тверской жизни", позже в "Тверской неделе", – это уже в какой-то степени объяснимо задачами профессиональными и общественно-политическими. "Витражи" Валерия Кириллова – подневные записи для непременной печати и цели у них часто – прикладные, журналистские. Неизвестно, замышлял ли их автор изначально исключительно для себя, или они сразу должны были быть преданы гласности?.. Но вряд ли общественно-политическая, а тем более художественная ценность "Витражей" оказалась бы очевидной на утро после любого зарегистрированного в них события...

II

"Витражи" – это отрывочная летопись, в первую очередь, журналистской жизни, как она виделась не просто редактору, но гражданину и общественному деятелю. Конечно, это и пунктирная история "Калининской правды" – "Тверской жизни". И уже в смене имени – коренной слом эпохи, развернувший реку времени в новое русло, которое, как стало понятно гораздо позже, мы прокладывали часто торопливо и неумело.

В провинции ежедневная газета была в эти годы на перекрестье самых острых и актуальных проблем действительности. В пору редакторства Валерия Кириллова место газеты в реальной жизни тверского края было особым. С конца 1980-х единственное областное издание пользовалось огромной популярностью у читателя, тираж его перевалил за 100 тысяч, выступления журналистов газеты перед народом, где бы они ни проходили, в залах или на улице, собирали аудитории подчас большие, чем любой партийный митинг. Не удивительно, что многие из журналистов тогда же участвовали в выборной гонке и нередко выходили победителями. "Тверская жизнь", может быть, обрела столько читателей потому, что всегда оказывалась впереди, заглядывала чуть в будущее, а потому притягивала к себе людей, ждавших правды, поверивших в возможность вырваться из пут коммунистической идеологической закостенелости – своего рода идеалистов от демократии. Конечно, как и тогда, так и сейчас был среди читателей "...Жизни" и другой полюс – оппонентов и даже недоброжелателей: среди рядовых подписчиков и обитателей очень высоких кабинетов.

К середине 1990-х, из единого коллектива вышли руководители и журналисты новых тверских газет. Жизнь прессы в провинции обрела иные очертания закулисных и не очень споров и борьбы. Впрочем, Валерий Кириллов, не склонный по национальному складу своего крестьянского характера к мадридским интригам, по-прежнему стремился к открытой уважительной полемике. И она звучала не только в узком кругу планерок, но и в острых газетных материалах. Хотя иногда, быть может, корни и подлинные причины волновавших читателей и редакцию проблем оставались известными только редактору. Но и тогда дневник – "Витражи" ­– оказались необходимы не для скандальных разоблачений и популярного на исходе девяностых "компромата", в избытке поступавшего в газету от политических и прочих оппонентов. Может быть, лишь по началу они запечатлели в себе и отголоски отмиравшего телефонного права: когда был резон фиксировать разговоры сверху и "секретные" бумаги... Бывало, что высокое напряжение возникало в отношениях редактора и власти уже в новые демократические времена. Но и тогда не обиды и ответные укоры ложились в лапидарную стилистику записок, а совершенно иные, говоря газетным языком, темы дня – события, из которых складываются рабочие будни журналиста.

Повседневная жизнь редакции состоит из посетителей – знакомых и неизвестных, поездок в глубинку и визитов на разные этажи власти. Непременно происходит что-то особое, в чем – смысловая сердцевина дня. Впрочем, в жизни Валерия Кириллова были и события исторические – хотя бы путч 1991-ого или расстрел парламента в 1993-м... Потому записки, конечно же, уникальны и конкретными деталями, выхваченными из драматического потока времени, и не откорректированными осторожной редакторской рукой сиюминутными – по совести – оценками происходящего. Но в то же время вряд ли можно поспорить и с предельной взвешенностью характеристик людей и их поступков, в том числе своих, которые дает в хрониках писатель. Не удивительно, что такого рода продуманное повествование, разбавленное примечательными фактами и свидетельствами личной и общественной жизни, так быстро оказалось в печати.

III

Суетная деталь, обыденный факт тоже могут стать символами, хотя и очень скоро расплываются в своих контурах в неудержимом течении времени. Почти никогда не бывает полной уверенности в том, что сейчас главное – в чем суть жизни: дня, недели, месяца. Вчера беспредельно важное завтра может показаться незначительным и наоборот... Но однако время выворачивает наизнанку не все: хотя бы слово. В записях Валерия Кириллова много того, что говорили вокруг люди, так сказать – подлинные голоса эпохи – речевые состояния писателей, актеров, режиссеров, власть имущих и нищих, обывателей. А в документальной литературе нет ничего важнее подлинности. В близости к фотографии сила этого жанра.

Поднимите глаза и посмотрите на витражи – этого больше никогда не будет, свет никогда уже именно так не будет литься на вас сквозь разноцветные стекла.

...Валерию Кириллову не потребовалось сдавать свои дневники в архив и накладывать на них временное табу, но у его "Витражей", как нам кажется, не будет и срока давности. Его записки – не просто виртуозно собранное из разноцветных осколков действительности полотно... Разглядеть красоту витражей – такую непостоянную в игре дневного света – удается не всегда: днем мы воспринимаем их из глубины величественных храмов, ночью – отрываем взгляд от неба и ловим причудливое изображение, рождающееся в мерцании огня. Им – витражам – жизнь дает свет...

Когда смотришь в дождь за окно, изображение растекается по стеклу в причудливом движении капель. Но ты не замечаешь этого легкого волнения на поверхности жизни потому, что есть память: она медленно реставрирует поврежденные холсты, складывает из разрозненных осколков окружающего нас вещества ту самую – жизнь, те самые – витражи.

Владимир КУЗЬМИН, кандидат филологических наук, доцент.

© Кузьмин В. Капли памяти на оконном стекле // Тверская Жизнь(Новая литературная Тверь), 2001, 6 янв.

Поездки в прошлое

(О В. Я. Кириллове и его рассказах)

I

Было бы очень просто назвать Валерия Кириллова "деревенским" писателем, если бы по времени его проза не появилась на излете этого литературного направления.

Впрочем, именно проницательный русский "деревенщик", писатель и публицист Иван Васильев очень тепло напутствовал его первые книги, о том же писали критики. Взращенный русской советской деревней (отец его, бывший партизан, председательствовал в одном из совхозов Андреапольского района Тверской области – в краю спокойных озер и тихих лесов в самом центре России), он, придя в литературу, оказался близок сложившемуся еще в 1960-е годы типу художника-публициста. В русской советской литературе у его истоков были Ефим Дорош, Валентин Овечкин, Федор Абрамов. Журналист, знаток жизни русской провинции, Валерий Кириллов, долгое время плодотворно работал именно в жанрах эссе и очерка, которые позволяют свободно сочетать множество элементов, свойственных художественной литературе и публицистике.

Все творчество Валерия Кириллова отмечено пристальным вниманием к проблемам русской деревни, ее духовной и бытовой жизни. Он в совершенстве владеет и темой и мастерством художника-стилизатора, но главный герой его прозы уже не человек деревни или отчаянный шукшинский "маргинал", а человек в деревне... Человек, возвращающийся к родному крыльцу, к верховьям реки жизни в самом широком смысле (в том числе и географическом – на Верхневолжье), к чистоте человеческих чувств, переживаний и понятий. Для персонажей его прозы – это, конечно, и своеобразная поездка в прошлое, побег из мира, бешеный ритм которого отказывается воспринимать надорванная душа. С другой стороны, герои Валерия Кириллова – люди, часто всецело вжившиеся в городскую среду, освоившиеся в ней. И оказываются они в деревне по совершенно разным причинам... В "путешествие одинокого человека" отправляется в одноименном рассказе бывший редактор Аликин. Владимир Ратников ("Круг"), оставляя московский НИИ, приезжает к озеру своего детства, где не бывал уже 20 лет. На первое журналистское задание едет Витя Хохряков из рассказа "Пропадай, мой сундучок". Но для каждого из них приезд в деревню, будь он то попыткой уйти от суетного урбанистического мира, то случайной командировкой, оказывается, прежде всего, серьезным нравственным испытанием.

Конечно, в таких столь разных по обстоятельствам поездках в прошлое можно обнаружить и нечто общее. Говоря языком образов Валерия Кириллова ("Девочка и скрипка"), в сердце его героев поет скрипка, звучит светлый и чистый голос ушедшего времени, в котором душа пристально запоминает истинные и самые добрые линии жизни. Впрочем, она помнит и о злом, но возвратить стремится лишь доброе. Однако рассудок напряженно сопротивляется этому желанию осознанием неумолимой истины: "...плохо, что прошлое нельзя повторить, как нельзя дважды войти в одну и ту же реку <...>", "Нет, наверное, это все-таки хорошо, что прошлое нельзя повторить так же, как нельзя дважды войти в одну и ту же реку. Иначе у человека никогда не было бы детства...". ...И старости тоже бы не было – продолжим мы по своей глубине эсхатологическую мысль писателя. Этот почти психологический взрыв в мире его героя, катастрофа – скрипка молчит – художественно решен у новеллиста самыми аскетическими изобразительными средствами: простым, но точным языком, краткими психологическими мотивировками, скромными линиями пейзажных набросков. Одновременно Валерий Кириллов мастерски умеет передать, воссоздать в тексте пространственный объем жизни. В сознании удивительно легко рождаются визуальные образы, но это, впрочем, естественно переданное художником свойство поездок в прошлое – воспоминаний.

В смысле парадоксальной невозвратности всех возвращений к дому героев Валерия Кириллова особенное значение приобретают и закрытые финалы его короткой прозы. Хотя уже и в обрывистом ритме такой прозы угадывается стремительный, в повседневности неуловимый для человеческого сознания и необратимый ход жизни. А все острые, характерные для газетной публицистики проблемы, решаются здесь все-таки исключительно через человека, а потому приобретают особое лирическое звучание.

II

"Деревенщики", художественный и идеологический путь которых продолжает Валерий Кириллов, создали целое направление экологической публицистики.

Тверской рассказчик вступается за природу изображением тонкого понимания естественного мира озерной России детьми и внуками ее исконных обитателей. Озеро, духовное и жизненное значение которого для людей деревни, показано во многих новеллах писателя, – центр притяжения и источник жизни человека Средней России. Все дороги ведут к нему – там для героев Валерия Кириллова начало пути и его завершение.

Свою "Царь-рыбу" (здесь, конечно, не обойтись без ассоциаций с образом Виктора Астафьева) по-разному ловят Конышев из рассказа "Погорячился" и Комаров из "Пустяков" ("Карабановские страдания")... Но в противовес царской силе природы, полностью подчиняющей человека у Астафьева, Кириллов очерчивает их естественное и правдивое единство. В нем нет лжи, в этой борьбе – правда: великая, непреходящая, бытийная и повседневная – в странном охотничьем азарте и аромате щучьей ухи в вечернем тумане тихого озерца. Здесь царь не рыба и не человек, здесь Царь - на небе... Человек у Валерия Кириллова возвращается к истокам, чтобы слиться с природой, чего бы ему это не стоило, а не воевать с ней. В этом смысле интересно наблюдение героя из рассказа "Укус змеи".

"...Пришлось отойти, наблюдая со стороны, как гадюка изящным серпантином выползла на берег и, добравшись до заветных гнилушек, успокоилась где-то там.

"Вот и человек тянется в кровный угол, и ей разве заказано?" - подумал Кондратьев, надолго сохранив в себе и этот миг, и эту остро вонзившуюся в сознание мысль".

...Идея эта по своей глубине и силе близка, быть может, только характеристике существования тараканов в "Матренином дворе" Александра Солженицына: "...в нем не было ничего злого, в нем не было лжи". Герой Кириллова принимает жизнь такой, какова она есть в своем извечном непрерывном движении. Не столько "реки" Экклезиаста, сколько настоящие реки, кормящие и поящие человека, его дороги – пути побегов и возвращений, текут в рассказах Валерия Кириллова.

"Последняя Форель" и "Дни окуневого хода" заставляют вспомнить "Записки охотника" и цикл Ивана Соколова-Микитова "На речке Невестнице". Кириллов поэтизирует рыбалку. Он, конечно, выступает и как очень внимательный натуралист (может быть, натуралист и в смысле литературном – художник, близкий лучшим достижениям русской натуральной школы от раннего Ивана Тургенева до Владимира Даля), знаток природы и рыбной охоты.

Описательная сторона текста здесь удивительно хороша, привлекательна для читателя мелкими подробностями рыбной ловли. Речь героев с избытком переполнена всякого рода особыми словечками, знакомыми лишь заядлому рыболову. В текст они вписаны филигранно, без самой малой доли авторского напряжения. Художник порой увлекается настолько, что и само метафорическое пространство текста (особенно пейзажная живопись), заполнено сравнениями и образами, заимствованными в речи рыбаков или связанными с жизнью реки, воды.

"...Солнце проклюнулось. Холодные лучи его сочатся между стволов деревьев, серебря росу на лугу. Рыба начала играть...".

В самих пейзажных зарисовках, легко проникающих в повествовательную ткань, точно отражена тихая красота тверской природы, Западной Двины, ее притоков и озер. Река с таким разным движением ее вод – центр жизни этого синеокого края на самой макушке России. "Умрет река, выживет ли человек?" – наверное, это единственный открытый финал у Кириллова – вопрос, который тревожное сердце художника, хочет оставить без ответа.

III

Рассказ – жанр легкий и сложный одновременно. Границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и жанровое определение – новелла. Рассказы Валерия Кириллова хочется называть именно так. В коротком жанре писатель работает давно и на книжной полке да и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани.

Многие из рассказов Валерия Кириллова проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды – в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). В центре внимания художника – человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной – опору, на которую, кажется, еще можно надеяться. "Озеро Алоль" – новелла, которая наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких – жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...

" – Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... – лепетала Аннушка. – Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...

Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".

Красивый и емкий образ, "озеро Алоль", пришел в текст из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней, жизнью, и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Валерия Кириллова совершенно лишена сложных, недоступных сиюминутному читательскому восприятию стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое – на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.

И язык – точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации. В нем природная литературность соединяется с простонародной живостью и образностью.

Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, как реки, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. И только тогда жизнь перетекает в слово.

Владимир КУЗЬМИН, канд. филол. наук, доцент ТвГУ.

© Кузьмин В. Поездки в прошлое (О В. Я. Кириллове и его рассказах) // Кириллов В. Избранная проза: В 3 кн. Книга 1. Тверь: Русская провинция, 2000, с. 5-8.

По холмам русской жизни

Кириллов Валерий Яковлевич Избранные произведения: В 3 книгах. Книга 2. Публицистика: статьи, очерки / Вступ. статья В. В. Кузьмина. — Тверь: Русская провинция, 2000, 246 с., 1000 экз.

В издательстве «Русская провинция» вышел второй том избранных сочинений прозаика Валерия Кириллова. В нем собраны статьи и очерки, публиковавшиеся в региональной и центральной периодике. Неторопливо, со страниц районной печати пришел в литературу Валерий Кириллов. На селе в семидесятые-восьмидесятые одна за другой возникали новые проблемы, и он, рожденный и воспитанный в андреапольской русской деревне, откликался на них с особенным обостренным чувством сопричастности.

Публицистическое перо писателя отличается крестьянской прямотой и бескомпромиссностью в освящении политических и экономических проблем России конца ХХ века. Собранные вместе статьи Валерия Кириллова превращаются в художественный учебник, благодаря которому объективно прикасаешься к истории недавнего прошлого.

Хотя Валерий Кириллов пишет публицистику в основном для ежедневных газет, большинство его публицистических сочинений "неуловимы по жанру". Впечатление это возникает в первую очередь из-за того, что в границах единого повествования он ориентируется на разные жанры. Даже самые острые политические памфлеты писателя, написанные на злобу дня, с конкретной сиюминутной целью ("Приватизируют ли Чубайс и Березовский генпрокуратуру", "Весы", "Дилеммы" и другие) приближаются в какой-то момент к так называемой "лирической прозе". Ей свойственно стилистически разнонаправленное стихийное повествование, следующее за мгновенными движениями мысли автора. Рассказчик Валерий Кириллов – глубокий лирик и по своему внутреннему русскому крестьянскому складу, который, кажется, уже медленно и бесповоротно уходит в прошлое. Поэтому этот мирный лирический настрой невозможно вытравить и из самой его гневной и прагматической публицистики.

Стиль "Последних писем" – это сложное взаимодействие слова журналиста с "чужими голосами", прежде всего "голосом" обыкновенных персонажей с улицы, читателей газеты. Это ежедневный диалог, спор, который включает в себя все признаки простонародной речи. Это мозаика рабочего дня газетчика – фраза, выхваченная из телефонного разговора с высокопоставленным чиновником, крик обездоленной больной старухи, рвущейся из приемной к редактору со своими проблемами, это мольбы в письме из самого дальнего тверского угла от крестьянской матери, вчерашней девчонки, ребенку которой нужны дорогие лекарства.

Это жизнь, а в ней – философия народной славянской жизни. Философия, в которой мир не распадается на атомы национальностей росчерками пера политиков в Беловежской пуще, философия, по которой запросто можно "присоединить свой огород к Беларуси".

...Ландшафт меняется в зависимости от высоты полета. Чем выше – тем скромнее географический узор земли. И вовсе исчезают с космической высоты малые горизонты родного края. Но есть еще люди, которым блистательное величие планеты из внеземного пространства не заменит близкого земного пейзажа.

Рвутся в порывах ветра серые облака. Серебряной рябью бежит волжская вода. Клонятся к земле тонкие ветви плакучих кладбищенских берез. Покосившиеся кресты на старом погосте окружают небольшую рукотворную церковь – "Над вечным покоем". С высоты птичьего полета, расположив свой мольберт на вершине невысокого холма, глубоко и притягательно увидел некогда художник тверскую землю.

Столь пронзительным и емким может быть и публицистический взгляд писателя – Валерия Кириллова – с холмов русской жизни. Но взойти, подняться на них и увидеть в малом большой смысл жизни бывает иногда труднее, нежели постигнуть самые высокие, но бесполезные вершины человеческого мира.

Владимир КУЗЬМИН, кандидат филологических наук, доцент кафедры журналистики ТвГУ, член Союза писателей России.

© Кузьмин В. По холмам русской жизни (Валерий Кириллов) // Тверская Жизнь. 2000, 4 ноября.

Озеро Алоль

Кириллов В. Я. Озеро Алоль: рассказы. Тверь: ТОКЖИ, 1999. 112 с., 500 экз., ISBN
5-85457-151-х.

Кажется, что рассказ - жанр легкий и сложный одновременно. Но границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и не затертое жанровое определение - новелла. И четырнадцать рассказов прозаика Валерия Кириллова, собранные под одной обложкой в сборнике "Озеро Алоль", хочется называть именно так - новеллами. В коротком жанре Кириллов работает уже давно и на книжной полке да, вероятно, и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении новой книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани. И это автору удалось - а значит, действительно, за долгую писательскую карьеру уже создано то, что можно взять и прочитать заново, не взирая на политическую и обыкновенную погоду за окном.
Но сами рассказы, особенно из новых, что вошли в книгу, проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды - в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). Их герой - человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной - опору, на которую, кажется, еще можно надеяться.
"Озеро Алоль" - новелла, вероятно не случайно давшая название сборнику, наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких - жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...
" - Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... - лепетала Аннушка. -Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...
Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".
Красивый и емкий образ - "озеро Алоль"... - пришел в новеллу Валерия Кириллова буквально - из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней - жизнью - и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Кириллова совершенно лишена сложных - недоступных сиюминутному читательскому восприятию - стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое - на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.
В короткой прозе Валерия Кириллова, даже в том случае, когда кажется, что все оборвалось и кончилось, тризна не одерживает победы над жизнью, которая, вопреки всему, берет свое.
И язык - точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации, пришедший от современных русских деревенщиков и почвенников прошлого века, но используемый с учетом поэтики короткого рассказа.
Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. ...И вот только тогда жизнь перетекает в слово.

© Кузьмин В. Прожитые слова Валерия Кириллова [рецензия, В. Кириллов «Озеро Алоль», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 22 сент.

Прожитые слова Валерия Кириллова

Кириллов В. Я. Озеро Алоль: рассказы. Тверь: ТОКЖИ, 1999. 112 с., 500 экз., ISBN 5-85457-151-х.

Кажется, что рассказ - жанр легкий и сложный одновременно. Но границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и не затертое жанровое определение - новелла. И четырнадцать рассказов прозаика Валерия Кириллова, собранные под одной обложкой в сборнике "Озеро Алоль", хочется называть именно так - новеллами. В коротком жанре Кириллов работает уже давно и на книжной полке да, вероятно, и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении новой книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани. И это автору удалось - а значит, действительно, за долгую писательскую карьеру уже создано то, что можно взять и прочитать заново, не взирая на политическую и обыкновенную погоду за окном.
Но сами рассказы, особенно из новых, что вошли в книгу, проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды - в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). Их герой - человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной - опору, на которую, кажется, еще можно надеяться.
"Озеро Алоль" - новелла, вероятно не случайно давшая название сборнику, наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких - жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...
" - Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... - лепетала Аннушка. -Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...
Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".
Красивый и емкий образ - "озеро Алоль"... - пришел в новеллу Валерия Кириллова буквально - из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней - жизнью - и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Кириллова совершенно лишена сложных - недоступных сиюминутному читательскому восприятию - стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое - на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.
В короткой прозе Валерия Кириллова, даже в том случае, когда кажется, что все оборвалось и кончилось, тризна не одерживает победы над жизнью, которая, вопреки всему, берет свое.
И язык - точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации, пришедший от современных русских деревенщиков и почвенников прошлого века, но используемый с учетом поэтики короткого рассказа.
Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. ...И вот только тогда жизнь перетекает в слово.

Кузьмин В. Прожитые слова Валерия Кириллова [рецензия, В. Кириллов «Озеро Алоль», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 22 сент.