вторник, 21 сентября 1999 г.

Нескромные фантазии


ТВЕРЬ: Литературный альманах (№ 4-5). Публицистика. Проза. Поэзия. История. - Тверское областное книжно-журнальное издательство, 1999. - 240 с.,
1000 экз., ISBN 5-85457-149-8




Мы привыкли гордиться обилием периодических изданий в Тверской губернии, а вот регулярных литературных изданий в регионе с немалой писательской организацией - всего ничего: испытывающий трудности журнал "Русская провинция" и литературный альманах областного книжно-журнального издательства "Тверь". Хотя с регулярностью последнего тоже не все в порядке. Только в августе вышел сдвоенный (книга четвертая-пятая) номер "Твери", освященный именем Александра Пушкина - с опозданием на два с лишним месяца.

В альманахе представлена широкая палитра имен тверских авторов - известных и новых.

Нельзя сказать, что "поросль молодая незнакомая" активно приветствовала "Солнце русской поэзии" в год его 200-летия. Ольга Федосеева, Вера Грибникова, Любовь Соломонова, Лариса Ораевская - имена четырех художников с разным успехом вступивших в начале 90-х в лоно тверской литературы.

Совершенно непонятна концепция (наличие оной, вероятно, и отличает жанр альманаха от бессистемного сборника) подбора материалов для последнего выпуска "Твери". Если говорить о поэзии, то, может быть, она должна была каким-то образом соотноситься с наследием великого Пушкина: развивать ее мотивы, художественно-изобразительные достижения (Александр Гевелинг, Евгений Сигарев, Валентин Штубов, Галина Киселева, Серей Герасимов). Но здесь же мы встречаем подборки с Пушкиным ни внешне, ни, как нам показалось, внутренне никак не связанные (Лилия Сокуренко, Владислав Артюшанский, Василий Рысенков и др.). Впрочем, любые стихи хороши своей свежестью - возможностью нового прочтенья, правда, ни тогда, когда перепечатываются творенья двадцатилетней давности, приуроченные к прежним Пушкинским юбилеям... Иначе - какой-то не первой свежести подарок Поэту получается.

Несомненный интерес читателя вызовут фрагменты из последней неоконченной повести прозаика Юрия Козлова - "Смута", исторического повествования, замышлявшегося автором.

Но все же нет в альманахе традиционной пушкинской прозы (и в буквальном смысле тоже: книгу открывают лишь "тверские стихи" классика). Но это, быть может, еще раз подтверждает подлинное величие Александра Сергеевича. И нет - критики... Все, что угодно... Внимательные разыскания Александра Смирнова о тверских друзьях поэта, тщательная статья Александра Бойникова, систематизирующая все, что известно, о взаимоотношениях Рильке и Дрожжина... Но не критика - разная, взрывная, привлекающая внимание изысканной мыслью и красивой фразой.

Альманах вышел, слово сказано. Сказано оно было и в начале книжки - "...к читателю". Составитель - Евгений Борисов - выражал, по его словам, "нескромные фантазии" о том, что "...кто-то из племени молодых, незнакомых пушкинистов, перебирая покрытые архивной пылью фолианты, отыщет пожелтевший от времени экземпляр нашего скромного издания". А мне, когда я дочитывал книгу, почему-то подумалось: уж лучше бы не "отыскали"... Лучше бы скромный томик зачитало до дыр, до пустой бумажной пыли, вобрало в себя суть его и мысли авторов нынешнее поколение и тем самым отправило бы его в вечность. Вот это, действительно, нескромные фантазии, но уже мои.



© Кузьмин В. Нескромные фантазии [Тверь: № 4-5, рецензия] // Тверская Жизнь. 1999, 21 сент.

пятница, 17 сентября 1999 г.

Евгений Карасев: "...Считаю себя стихотворцем"

Евгений Кириллович Карасев, автор четырех книг прозы и трех поэзии, последняя из которых – "Бремя безверья" – вышла в Тверском книжно-журнальном издательстве в 1998 году. Поэзия Евгения Карасева, лауреата премии журнала "Новый мир", вызывает споры и пристальный интерес критиков "Независимой газеты", "Нового мира", "Ариона". В последнее время Евгений Карасев не обделен вниманием прессы, но речь все больше идет о жизни поэта и превратностях судьбы. Мы же решили поговорить о поэзии, о литературе.


- Евгений Кириллович, согласитесь ли вы с тем, что в восприятии вас как поэта у обывателей существует определенный стереотип: "бывший уголовник, слагающий стихи"?

- Есть хорошая русская пословица: "Встречают по одежке...". Для меня "одежка" – мое прошлое. Первое, что бросается в глаза – не стихи, а тот, кто их написал. А написал их – уголовник с семью судимостями: двадцать лет за колючей проволокой. И, конечно, это предвзятое мнение не уходит, не может уйти, да, пожалуй, и я не хочу, чтобы оно ушло – ведь это часть моей биографии, моя судьба, а значит и мои стихи, которые тесно связаны с жизнью. Я пишу про то, что видел, что думал, что знал. Мои стихи – это обобщение жизненного опыта. Я начинал писать в детстве с подражаний. Сейчас те строки мне кажутся наивными.

...Осень. Утро. Запах сеновала,

Словно мед вкушенный натощак.

В золотых погонах генерала

Вышел клен из леса на большак...

Ритмически и по стилю эти стихи написаны совершенно традиционно – под Есенина.

Уже потом, сидя в лагере и стараясь как-то убежать из-за решетки в мыслях, я вернулся к поэзии. Но перед глазами была совершенно другая жизнь – материал, который я уже не мог поэтически осмыслить в тех известных мне прежде классических размерах русского стиха XIX века.

- Когда читаешь ваши стихи, непременно обращаешь внимание на то, что они очень, если можно так сказать, "сделанные" – в смысле тщательного отношения к слову. Вы, действительно, уделяете большое внимание технической стороне стиха?

- Да, очень много. Здесь вот, что особенно для меня важно... Я писал стихи, не зная об Уолте Уитмене. Позже его книга "Листья травы" попала ко мне, и я обрадовался, что есть поэт, который пишет так, как мечтал писать я. Когда я прочитал Уитмена, я понял, что это мой поэт. Меня привлекла форма – свободная, раскованная, ничем несвязанная. Но Уитмен не рифмовал стихи, и именно за счет рифмы мои стихи более организованные. Поэтому все-таки Уитмен не был моим учителем.

Я воспитан русской поэзией: Иваном Крыловым с его разностопными баснями и разговорным языком. Мне очень близка народная поэзия, особенно былинный стих. В былинах есть скрытая, спрятанная рифма, как и в русских пословицах. Я полюбил мерцающую рифму. Когда каноническая рифма приходит на ум поэту, она уже несет за собой известный смысл – мысль распаханную. Например: морозы – розы... Ведь уже Александр Пушкин понимал, что нельзя рифмовать такие банальности. И я прибег к другому типу рифмовки. Я его не открыл: такой прием известен в поэзии Марины Цветаевой и Владимира Маяковского. Рифма является у меня средством художественного выражения, подспорьем, но не самоцелью. Игра звуков мне не нужна, для меня главенствующее – содержание. Я хотел передать в стихах опыт жизни и чувства.

- Не чувствовали ли вы определенного противоречия в себе – между формой поэтической и прозаической, ведь со временем вы все равно пришли к прозе? Судя по всему, насыщенность опытом поэтического текста вытесняла поэтический узор – открытый, внешний, который отвлекает внимание от смысла при чтении.

- Я отошел от первых стихов, где использовал традиционные размеры и рифмы тогда, когда почувствовал, что в них не умещается мой жизненный опыт. Я решил прямо обратиться к прозе. Так родились несколько повестей и рассказов. Но от стихов я не уходил, потому что стих у меня – это концентрированное выражение мысли. Например, стихотворение "Проверка".

...Мертвецов вывозили из зоны;

у пункта охраны

их молотком казенным

проверял Полтора Ивана.

Надзиратель, детина рыжий

(такому пахать и пахать),

бил так, чтоб сачок не выжил,

а мертвому –

не подыхать...

Оно о том, как лагерный врач, признал живого заключенного за мертвого, и зэк, герой войны в Испании, был убит молотком при вывозе из зоны.

...И тут Полтора Ивана

огрел его молотком.

Генерал привстал на телеге,

губами хватая воздух.

И снеги пошли, снеги,

и близкими стали звезды...

...Снеги пошли в глазах генерала. Этот материал прозаику – для повести или для рассказа. Я же воплотил все в одном стихотворении: историю времени, человеческой жизни, эпохи. Я многословия не терплю. В этом смысле очень выдержана проза Виктора Астафьева, которого в определенной степени считаю своим учителем. В свое время мне очень нравился и Сергей Антонов – лучший, быть может, из советских рассказчиков.

- Существует все-таки мнением, что биография откладывает непосредственный отпечаток на поэтическое слово. Как, на ваш взгляд, лагерная тема соотносится с изящной поэзией, к которой, по словам критика Фаликова в журнале "Арион", ваши стихи "не имеют никакого отношения". Тюрьма и художественное слово – как перешагнуть эту грань?

- Критик Фаликов понимает под поэзией изящные ее формы и темы в ней признает лишь те, которые существуют в качестве рефлексии на культуру. А вот Ю. Кублановский в "Новом мире" писал о моих стихах как о "рефлексии на самое бытие" – это точнее... Конечно, многие в поэзии отталкиваются от самой поэзии: пустая литературность встречается сплошь и рядом. Мне приходит на память последняя публикация Беллы Ахмадулиной в журнале "Знамя". Она оказалась в больнице и написала там около тридцати стихотворений. А больница, как и тюрьма, способствует стихотворчеству. У нее есть замечательные строчки о жизни санитарок, приехавших из Кимр в московскую Боткинскую больницу, подрабатывать. ...Это о самой жизни. Но все равно Ахмадулина возвращается в плен книжной поэзии. Недостаток жизненного материала и опыта заставляет обращаться к литературе как к источнику. Я избежал этого. И поэтому тот же Фаликов пишет в своей статье: "Автор, наверное, полистал классику, но маловато, а в основном – он в свободном плавании".

- А обратной ситуации быть не может... Не может переизбыток жизненного опыта помешать подлинной поэзии?

- Нет.

- Как вы шли к поэзии? Это для себя, наверное, достаточно долго происходит: от некоторых опытов, через скептическое отношение к своему творчеству, как графоманскому, и только потом к осознанию себя как поэта.

- Я не знал, что такое графоман, но я не знал и что такое поэт. Я писал стихи, не опасаясь графоманства, но и не гонясь за высокой планкой. Писал, как есть, не ориентируясь ни на какие образцы. ...Я уже говорил здесь об Уитмене.

- Бывает поэзия – как заболевание. Стихи рождаются где-то в глубине сознания, и пока не запишешь – не успокоишься. Бывают стихи – как способ заработать на жизнь. Что для вас работа со словом: труд, тяжелое вдохновение, отдых?

- Стихи ко мне пришли как требование души, желание высказаться. Мне казалось, что я знаю что-то такое, что не знает никто, и это может затеряться. А мне хотелось, чтобы это осталось. Это было веленье сердца, но строчки получались страшные, а это каралось. И я стихи прятал. Но я не называл себя революционером или диссидентом. Я даже пытался писать так, чтобы меня напечатали (как писали все советские поэты), но у меня ничего не получалось, не выходило и все... И тогда я понял, что мои стихи – не советские, они другие, поэтому видимо их никогда не напечатают. Позже я показал их в лагере одному зэку, он сказал: "Лет пять дадут". Но в этом его ответе я уловил и что-то положительное. Спустя много лет, когда я впервые пришел к Олегу Чухонцеву в "Новый мир" и рассказал ему об этом эпизоде, он ответил: "Тот лагерный критик здорово оценил твои стихи: те, за которые не дадут ни года, в "Новом мире" не печатают". И напечатал их.

- Для вас есть какое-нибудь табу в литературе?

- Я не смакую запретных тем, даже, сказал бы, нутром их не принимаю. Есть определенные моральные и нравственные границы, которые нельзя переступать. Но все же я считаю, что ничего нельзя насильно запрещать в литературе. Кому интересно, пусть попробует написать об опущенных, о гомосексуалистах, но меня не это интересует... Я считаю, что литература – это форма познания жизни с помощью присущих ей средств, и она должна проникать всюду – во все темы.

- Как вообще можно было писать в лагере... Это располагает к литературе?

- Нет, писать в лагере по-настоящему невозможно. Если только на тему елочек и цветочков, а иначе – тебя проверит при обыске администрация. Я писал по памяти, все стихи запоминал. А потом, когда почувствовал, что стихов много – могу и забыть, пытался запоминать в стихотворении найденные мною рифмы, а дальше легко восстанавливал весь текст. Стал записывать в тетрадку, прятал ее.

Глубоко заблуждается тот, кто думает, что стихи пишутся легко. Когда мне говорят, что кто-то написал шестьдесят стихотворений за очень короткий период времени (я, конечно, держу в уме Александра Сергеевича – но то Пушкин...), я не верю – это не поэзия. Я пишу стихи трудно и подолгу. У меня на небольшое стихотворение в двадцать строчек уходит тетрадь. Я уделяю громадное внимание звукописи. Пишу и читаю в слух. Звук должен соответствовать предмету изображения, но все в целом должно быть подчинено главному - содержанию.

Хотя иногда, очень редко, я любил играть звуками. Однажды в горьковской тюрьме, в карцере, за пятнадцать суток родилось у меня стихотворение. За окном карцера находилась макаронная фабрика, стояли высокие ряды ящиков, каких-то коробок, а я, глядя на них, писал лирические стихи, в которых устроил сложнейшую игру звуками.

Был месяц с красивым названием липень

И девочка с именем месяца – Липа,

И ливня как липень ликующий ливень,

И кипень как ливень ликующей липы.

И был я впервые с девчонкой под ливнем,

И был я впервые с девчонкой под липой.

Мы плыли ль, летели, мы стыли ль, горели,

Мы были, не были, как в небе ли были,

А ливень кипел, подступая все ближе.

Пролилася листьев летучая крыша.

И с дерева липы на девочку Липу

Скатился липучими каплями липень.

Я куртку на Липу накинул наивный,

Желая укрыть ее плечи от ливня.

Она покосилась на жалкого

И, сбросив с плеч куртку, ступила под ливень...

Я, было, ей крикнул: – Куда ты, глупышка?

Но взгляд ее вспомнил: – Какой я мальчишка!

Она уходила в потоке кромешном,

Не девочка Липа - прекрасная женщина.

Сплошной, непроглядный, дымящийся, синий

Ей руки ломал разгулявшийся ливень.

А я пристыженный остался под липой.

Был месяц с красивым названием – липень.

- Все-таки как поэт вы родились в лагере... Благословенье тебе тюрьма?

- Да. Хотя я себя поэтом не считаю. Я стихи делаю. Делаю в буквальном смысле слова. У меня нет стихов выдохнутых из глубины в какое-то мгновенье.

Я считаю себя стихотворцем.

© Кузьмин В. Евгений Карасев: «...Себя считаю стихотворцем» // Тверская Жизнь. 1999, 17 сент.

среда, 15 сентября 1999 г.

"Русская провинция". № 30

Несмотря на определенные финансовые трудности, которые с начала года преследовали единственный тверской литературно-художественный журнал «Русская провинция» из печати вышел тридцатый юбилейный номер издания. Интерес к журналу, в том числе за границей, не проходит. Так недавно все номера журнала заказала в издательстве «Русская провинция» Берлинская национальная библиотека, увеличивается число подписчиков. А совсем недавно за право издать очередной номер «Русской провинции» разгорелась настоящая борьба между несколькими областями центральной России. Журнал настолько популярен, что его редактор, Михаил Петров, постоянно получает заманчивые предложения переехать всей редакцией в ту или иную область России – он Нечерноземья до Сибири. Но пока держится и утверждает, что никогда не оставит Тверскую область, даже несмотря на нелегкое материальное положения издательства. Хотя, например, смоленский губернатор лично предложил один из журналов посвятить литературе смоленщины. Есть у журнала и еще один очень интересный проект – первый номер 2000 года посвятить исключительно молодым и талантливым прозаикам, поэтам, критикам – будущему литературы тверского края.

Если кто-то из вас зайдет в «Русскую провинцию» поздним вечером, не удивляйтесь – редактор непременно окажется на месте и не один, а с какими-нибудь провинциальным автором – из Удомли, Ржева, Осташкова или какой-нибудь совершенно заброшенной тверской деревеньки.

В тридцатом номере «Русской провинции», как всегда, много документальной прозы. Накануне века ХХI журнал создает своеобразную его летопись глазами очевидцев-современников. Сергей Борисов из Пскова повествует о судьбе своего фронтового друга летчика Михаила Лобанкова. Светлые воспоминания о трудных военных буднях заключены в оправу описания последних дней болезни и одиночества героя войны и труда. В жанре «были» написан очерк Нины Сафоновой «Запоздалая встреча» – трогательная история настоящей любви, жизни и смерти.

Из зарубежной литературы представлен очерк французской писательницы и журналистки Поль Ла Шене «Хозяева и работники, или Литературная признательность Толстому».

В рубрике «История народа Российского» – очерк краеведа и исследователя народного творчества Крайнего Севера Алексея Чикарева «Из жизни Гавриленковых».

Но центральным материалом тридцатого номера «Русской провинции», безусловно, стала статья редактора Михаила Петрова «Поэтика единого и единичного» – смелая попытка интерпретации направлений русской поэзии начала ХХ века. В последнее время в тверской литературе наметилась странная тенденция: филологи и литературоведы бросились творить прозу (А.Огнев) или писать стихи (Е. Беренштейн, Е. Семенов, наконец, В.Редькин). Не удивительно, что сами поэты и прозаики в отсутствии критического внимания все чаще задаются вопросами вроде: Что такое вдохновение? Мировоззрение? Талант? На эти вопросы Петров отвечает как профессиональный литературовед, порой, препарируя поэтический текст с такой хирургической хладнокровностью, что ему могли бы позавидовать даже многие члены кафедры теории литературы филфака местного университета. На статью уже поступили первые противоречивые отклики тверских писателей и московских филологов.

С каждым номером все сильнее становится в журнале отдел критики. На этот раз публикуются рецензии тверских, петербургских и ржевских критиков.

На первой обложке на этот раз - великолепные гобелены уникального тверского художника Анатолия Войтова; тайны его творческой мастерской раскрываются в статье Алексея Черниченко «Язычество ткани». Живопись представлена заметками С. Сенина о нашем земляке Алексее Тыранове и рассказом о художнике из Осташкова Радомире Алехове в очерке Марины Сафоновой «Колокола Селигера».

Как всегда в рубрике «Поэтический круг» стихи поэтов из Твери и других регионов России.

От одного тверского литературного функционера однажды пришлось услышать мысль, на основании которой некоторые в Твери хотели показать «Русской провинции» на дверь: мол, журнал стал слишком российским, печатает авторов со всей необъятной России. Среди них – Александр Солженицын, Василий Белов, Дмитрий Балашов и другие. …Странное нежелание расставаться с ощущением оголенной литературной местечковости.

Почему же русские писатели бегут из литературной Москвы в провинцию? Наверное, потому, что в Москве, оглохшей от засилья литературной серости, ничего не осталось русского, ничего не осталось чистого, как здесь в «Русской провинции», которая давно стала большим литературном центром широкой литературной России.

© Кузьмин В. Русская провинция: № 4 // Тверская Жизнь. 1999, 15 сент.

вторник, 14 сентября 1999 г.

Метатеатр Людмилы Павленко

Актриса Тверского театра драмы, член Петровской академии наук и искусств Людмила Георгиевна Павленко удивила своих поклонников зимой 1998 года, когда в издательстве "Русская провинция" вышел её фантасмагорический роман "Театр тайны...". Но случайностей в литературе не бывает... Подтверждение тому - новая книга актрисы и писательницы, любовно-историческое повествование "Царица грозного царя", которое закончено несколько месяцев назад и сейчас ждет своего издателя. А у Людмилы Павленко уже есть новый замысел, который спешит воплотиться в рукопись.

- Людмила Георгиевна, почему вдруг вы - актриса, профессиональное призвание которой, быть может, заключено в том, чтобы наиболее пристально вчитываться в текст пьесы, нашли себя в искусстве слова и взялись за перо?

- Говорят, что актер - это человек, который всю жизнь произносит чужие слова не своим голосом. Когда я училась актерскому мастерству, нам внушали, что актер должен быть глупым: умных в театре не любят, умные будут рассуждать долго, а надо выходить на подмостки и делать... Я так и поступала в своей профессиональной карьере - выходила и делала. Тем более, что главное - эмоциональность, а этого мне не занимать. Но и писать я начала не вдруг. У меня изначально были две страсти - литература и театр: с пяти лет я знала, что буду актрисой, с пяти же лет я поняла, что должна писать. Но все-таки какое-то время мне казалось, что театр - это для меня главное, а литература - страсть, которая будет затихать. ...Сейчас я понимаю, что ошибалась.

- Наверное, вы начинали со стихов - как все... Какие-нибудь первые строчки сохранила до сегодняшнего дня въедливая актерская память?

- Вот, например, из написанного в четырнадцать лет, всего несколько строф...

Я возьму из речки

Неба лоскуток,

Высушу у печки

И сошью платок.

...Не правда ли - милые строки? Но стихи мне не хотелось писать, потому что они очень просто у меня получались и получаются. Я ждала трудной прозы, с которой необходимо было думать...

- Но как актрисе вам нужно было изживать это свободомыслие?

- Да, но сейчас, когда я смотрю на наши театры, я с ужасом понимаю, что мысль у нас несут только некоторые актерские труппы. Даже Анастасия Вертинская, великолепная актриса, однажды призналась: "Я глина в руках режиссера". Это все так... Если у художника материал - краски, кисти и полотно, то режиссер создает свое произведение из живых людей. Я считаю, что актер обязан мыслить. Когда говорят о греховности нашей профессии, я думаю, что греховность, если и проявляется, то именно в том случае, когда актер не стремится быть сотворцом режиссера, когда он - глина... Анастасия Вертинская, конечно, кривит душой - она-то сотворец режиссера. Все большие актеры - сотворцы. А те, что позволяют себя дергать за ниточки (встань туда, сюда, молчи, не думай, сядь...) - греховны. Как и все профессии, ремесло актера изначально - от Бога, оно не греховно, мало того, оно по достоинству не оценено людьми. Последнее меня особенно мучает, именно поэтому родилась книга "Театр тайны или дважды два пять". В ней среди актеров существует тайный орден - "Театр тайны", его члены творят не для славы, больше того - стремятся, чтобы их никто не знал по имени, и все равно они воздействуют на души людей. Моя концепция вышла из христианской идеи: исправь себя и другие исправятся.

Слова Вильяма Шекспира "Весь мир театр и люди в нем актеры" я воспринимаю буквально. Ну, например, любой политик - разве он не актер? А журналист, учитель, - любой человек за жизнь набирает определенную партитуру ролей. Мир - модель театра, в этом смысле профессия актера утилитарна. Каждый из нас что-то репетирует: какую-то беседу, разговор... - моделирует будущее. На конференции Лиги защиты культуры я выступала с докладом по этому поводу, даже термин придумала - "метатеатр".

- И в чем суть концепции метатеатра?

- Я развиваю формулу Шекспира "Весь мир театр и люди в нем актеры" и пытаюсь доказать, что смысл профессии актера заключается в стремлении вырастить душу. Человек вообще рождается для того, чтобы вырастить в себе душу.

- Но это, может быть, задача каждого отдельного человека, а чем актер может ему помочь?

- Если актер кукла, то он не воздействует: люди чувствуют, что он лжет, играет. Цель актера проживать свою роль на сцене. Мой роман "Театр тайны..." родился из двух чувств - любви и ненависти, из их борьбы?

- А почему эта страсть к писательству так задержалась, если по вашему признанью литература и театр жили в вас долгое время одновременно? Вы не могли издаться, книги писались в стол, копились в душе, или вам не хватало жизненного опыта, актерского, которого, на мой взгляд, в романе с избытком...

- Я писала несколько вариантов, они меня не удовлетворяли, я их сжигала. Я ведь одновременно училась писать и никогда не думала, что издам книгу. Но потом в "Литературной газете" в середине восьмидесятых увидела объявление: "Присылайте рукописи...". Я написала в Петрозаводск, в альманах "Молодой гений", отослала свою рукопись, ее приняли и стали печатать. Но вдруг я поняла, что еще рано..., и я отозвала рукопись. У издателей были неприятности с типографией, так как часть тиража была отпечатана, они платили неустойку, а я - писала, звонила, требовала, чтобы мне вернули рукопись, но объяснить себе - "Почему?" - не могла. Наконец, мне вернули книгу, с гранками, а в альманахе написали извинения читателям... Через год я вновь достала рукопись и полностью ее переписала. Вероятно, что актерская интуиция мне подсказала - нужно еще многое доделать.

- Очень долго и тщательно шла ваша работа?

- Да, и, может быть, еще потому, что для меня это был способ уйти от реальной жизни. Я в театре испытывала большой прессинг, все сломалось - семья, дом, работа, полный жизненный тупик. Теперь я понимаю, что, наверное, и в преисподней самое страшное - надпись, как в магазинах, "Выхода нет!". Я думала, что я так и не найду выхода, но творчество показало мне его. И в результате я сама не заметила, как я вышла из этого тупика - вернулась к людям, причем не просто так, а с книжкой. Творчество - это большое лекарство.

- В этой книге очень много мистики, булгаковской фантазии...

- Михаила Булгакова я очень люблю, но в своих книгах стремлюсь уйти от него как можно дальше, хотя в "Театре тайны..." зашифровала имя ведьмы Маргариты. Но показывать чертовщину не возможно, не соприкасаясь с ней. Я изображала то, что есть, и этого сейчас в жизни более чем достаточно. Но зову своей книгой я совершенно к другому - к вере человека в светлое. Я говорю: "Чертовщина вокруг нас, не поддавайтесь ей!"

- Это все-таки театральный роман, книга о театре?

- Да, я писала театральный роман, но там не было моей биографии, истории молодой актрисы на подмостках. В первую очередь это книга о любви, вся моя любовь в ней зашифрована. Изначально я знала, что мой герой должен быть гением. Только борьба на таком высоком уровне могла помочь выразить глобальные мысли, которые меня мучили. Я не согласна, когда говорят, что писатель должен просто слагать истории. Русский писатель всегда был проповедником. Лично моя задача заключается в попытке синтеза театра и литературы. У меня очень много олицетворенных метафор - "Несчастливцев вышел из себя и встал рядом", "Связь времен - берут ее и связывают узелками". Эти картинки, мне кажется, может давать только актерская природа... В следующем романе - "Царица грозного царя" - я уже не могла писать до тех пор, пока не увижу картинку. Так, например, я увидела взгляд царицы, не глаза - взгляд. Царица обернулась и смотрит на Василису. И в нем - ужас, непонимание, неверие в то, что подруга ее предала. ...Вопрошающий взгляд, полный обиды - как же так? Я его увидела, побежала за стол и стала записывать. Визуализация очень важна - это то, что соединяет литературу и театр.

- Как рождался замысел вашего нового романа - "Царицы..."?

- 25 лет назад я сыграла Василису Мелентьеву в одноименной драме Островского. Там она выписана сильной женщиной, которая покоряет царя Ивана Грозного своей внутренней мощью. Я никак не могла этого понять - я боялась Грозного. Ничего не могла с собой сделать и попросила актера, который играл царя, репетировать со мной так, как мне хочется. Он согласился. Я проиграла эту сцену на том, что Василиса влюблена в него - трепетно, нежно. Когда он спрашивает - "Ты хочешь быть царицей?" - режиссер требовал, чтобы я говорила с пафосными железными интонациями, покоряя своей смелостью, а я говорила мягко, со слезами на глазах. После репетиции опытный актер, игравший Грозного, сказал мне: "Да, девочка, ты умеешь обманывать: в жизни я бы решил, что ты любишь меня...". Режиссер согласился с таким прочтением роли, а я поняла, что совершенно не принимаю интерпретацию Островского. Я стала собирать все об этой эпохе - книги, иллюстрации, не вылезала из Горьковской библиотеки на протяжении нескольких лет. Я изучила летописи 15-16 веков, переписку Ивана Грозного, труды русских историков. Наконец, родился сценарий фильма "Царица грозного царя", актриса Наталья Величко решила его ставить...

- Это книга совершенно иная по стилистике, чем "Театр тайны..."?

- Да. Во-первых, я опиралась только на исторические факты, так как поняла, что Островский изображает совершенно не тот период, смещая историческую канву. Действие же моего романа развертывается в 1577-1579-е годы. Конечно, о Василисе Мелентьевой очень мало известно. Я должна была домыслить, почему Грозный выбирает в жены, не обращая внимания на традиции и мнение священников, вдову с двумя детьми, у которой, к тому же, "опричник мужа заклал". Опричники, как утверждает Карамзин, жестоко насиловали жен убитых ими изменников. И в моих мыслях родилась история об отмщении, которое замыслила поруганная молодым Грозным, о чем он забывает, а потом опричниками Василиса.

- Вы так много работаете над рукописями, а как же театр?

- Уже два года я ничего не делаю в театре... Сначала я не понимала, почему я не могу уйти из него, хотя получаю приглашения из Петербурга и Москвы. Меня берут в театры, но вдруг здесь, в Твери, когда уже все - надо ехать, меня разбивает радикулит, хотя раньше я не знала, что он вообще существует. И, наверное, это мистика в моей жизни: когда я понимаю, что в театре мне нет места, что как актрису меня здесь уничтожают, что мне надо бежать... - я не могу уехать из этого города, судьба не выпускает меня отсюда. А кончилось тем, что вышла книжка.

- Может быть, судьба держит здесь для новой книжки?

- Сейчас я свободна, я просто жду, я знаю, что мне Бог даст... Когда-то я заступилась за людей, я не смогла переступить черту, с тех пор все началось... Я не хочу возвращаться к тягостному для театру времени, когда мы устраивали какие-то собрания, искали справедливости... Это было тяжело для всей труппы, но Бог, вопреки всему, давал мне роли. Борис Голубовский поставил со мной леди Гамильтон в "Завещании лорда Нельсона". Потом приехал Дмитрий Черняков, и я сыграла у него Констанцию в "Постоянной жене" по С. Моэму. Валерий Персиков отстоял меня в главной роли в спектакле "Убьем мужчину": ночами репетировал со мной и никто не знал, а потом я сыграла премьеру.

- Получается, что литература для вас стала на какое-то время своеобразным жизненным лекарством?

- Очень ненадолго... Если бы люди понимали до конца, что такое творчество, они бы никогда не стали употреблять наркотики или алкоголь. Настоящий наркотик - это творчество, все остальное - грубые заменители. Ни с чем невозможно сравнить то, что переживает человек, когда он творит. Это доступно каждому, вся наша жизнь - творчество. Бог нас со-творил по своему образу, но не потому, что у него есть руки или ноги, а потому, что он - ТВОРЕЦ.

Одна актриса на репетиции сказала: "Подлинный талант все возьмет - и свое, и чужое". Это не талант, это физическая весовая категория - умение двигать локтями...

Человек же рожден для наслаждения, для творчества. Благодаря ему он поднимается на новый уровень, и тогда живешь в постоянных открытиях души.

Душа растет творчеством.


Владимир Кузьмин
Фото: Людмила Павленко в гриме Екатерины Великой к спектаклю ТАТД "Капитанская дочка"
© Кузьмин В. Метатеатр Людмилы Павленко // Тверская Жизнь. 1999, 24 сент.

четверг, 9 сентября 1999 г.

Священная жертва

…И славен буду я, доколь в подлунном мире

Жив будет хоть один пиит.

А.С.Пушкин


Степанченко Г. В. Памятник: стихотворения и поэмы. Ржев, 1999, 126 с. ISBN 5-86871-026-6

Тема Пушкина накануне его юбилеев всегда была главной в тверской литературе. Практически все еще пишущие тверские прозаики и поэты отметились публикациями в прессе, в той или иной мере адресованными «солнцу русской поэзии». Но вряд ли кто-нибудь из них может поспорить с творческим азартом ржевского поэта Георгия Степанченко. Вслед за поэтическими книгами «Имя звезды» (1997), «Прощание с романтизмом» (1998) вышел его новый поэтический сборник «Памятник», само название которого и обложка (фотография, запечатлевшая всем знакомый пейзаж, - дорогу из Бернова в Курово-Покровское) ненавязчиво напоминает читателю о Пушкине. Причем, не просто о поэте, а о человеке, который некогда при случае очень любил посетить свои тверские «кабинеты» – Малинники, Торжок, Старицу…

Мысль посвятить книгу стихов одной теме может показаться некоторой поэтической авантюрой, впрочем, только в том случае, если эта тема не бесконечный гений Пушкина, а ее автор не живет в городе Ржеве, не зовется Георгием Степанченко и не пишет каждый год по приличному сборнику технически очень ровных стихов. И на этот раз творческий профессионализм Степанченко не подвел. Ведь был, конечно же, определенный соблазн открыто каким-нибудь эпиграфом осветить свою книгу именем великого русского поэта. Но автор выбрал, быть может, более сложный путь: не ограничивать сборник скудной формой официальной здравицы и рассказать не просто о поэте Пушкине, о своем понимании его образа, но и сквозь Пушкина увидеть как современность, так и историю русской культуры без Пушкина – до него и после.

Этой задаче строго подчинена изящная композиция книги, в которой ее название – «Памятник» – приобретает совершенно разные смыслы, подчас открыто споря с «Exegi monumentum» самого Пушкина.

Только камень с тесною оградой

И трава, зеленая трава…

Вот и вся она – твоя награда,

Вот и вся она – твоя хвала… («Камень»)

А иногда повторяя известную со времен Горация тему:

…И пусть через года или века

Мои следы сотрутся и исчезнут,

Но будут вечно реять облака,

Смотрясь в небес таинственную бездну… («Памятник»)

Собственно уже в первых стихотворениях сборника открывается замысел поэта, словесно оформленный лишь во второй его половине: речь идет не о памятнике-монументе, не о глыбе обработанного камня, не об изваянии.

Нет, памятник Тебе я не воздвиг:

Не возводил я дерзко и упрямо

Подножия из подвигов и книг,

Кумира не ваял, не строил храма. («Памятник»)

Медленно в сознании читателя раскрывается другой первоначальный (почти этимологический) смысл этого слова: памятник – это память – человеческая, историческая память нации и народа. В этом смысле интересным оказывается стихотворение «Тень Пушкина». Мысль его понятна и лишена каких-то иллюзий о вечном величии Пушкина, который и сам в своем «Памятнике» говорит лишь о бессмертии «души в заветной лире». Интересно осознанно или нет в первой его строке - «Тень Пушкина витает над Россией…» - Степанченко повторяет формулу Ветхого Завета: «Дух витал над водами…». Религиозное значение этой мысли – Пушкин, его поэзия, его духовная сила как источник жизни в России – в последних строках стихотворения раскрывается и возвращает нас к пушкинской мысли («…И славен буду я, доколь в подлунном мире Жив будет хоть один пиит»): забудется имя любого поэта, исчезнет его тень, но останутся поэты и поэзия.

«…Нет! Жребий наш все тот же – век от века,

И не пройдет поэта вечный труд.

Что человек без истины? Калека!

Поэзия, верши свой Страшный суд!».

Совершенно неожиданная (на фоне почти двухвековой аксиомы – «солнце русской поэзии») параллель Пушкин – тень несколько раз («Двадцатый век», «Памятник», «Тень Пушкина») возникает в сборнике.

…Шестого месяца в шестой прекрасный день

Двенадцатый мне выставят бокал…

Кто там напротив сел? Все та же тень?

Пусть подождет – еще не кончен бал!

Вообще при всем естественном восхищении Пушкиным в сборнике кое-где возникают те же мотивы, что метафорически воплотились в название предпоследней книги Степанченко – «Прощание с романтизмом». По стилю и настроению - это было нечто вроде отчаянного выкрика на митинге или, нет, не на митинге, а дома - в тихом и уютном Ржеве, где волжские быстрины все так же скоро несут свои воды в далекий Каспий: «Аdieu Аmerica! Прощайте Штаты! До свиданья, Европа…».

Помимо стихов, в которых новыми средствами на современном материале Степанченко раскрывает разные грани пушкинской поэзии, в книге много строк, воскресающих в памяти конкретные эпизоды жизни тверского (и не только) Пушкина: «В садах Лицея», «Юность», «Клевета», «Дуэль», «Татьяна», «В Михайловском – 1 (Пойду и у обрыва стану…)», «В Михайловском – 2 (Выйдешь на берег…)»… Кстати, прием писать несколько стихов-этюдов на одну тему – достижение модернизма в поэзии последних лет, чреват тем, что с легкостью пропускает читателя в интимные пенаты поэта. Оба стихотворения Степанченко построены исключительно на визуальных впечатлениях, но рождают совершенно противоположные эмоции. Игривая интонация – «…Подниму и расплескаю взор…», которая в первом заканчивается усердной просьбой: «Все равно: потише, друг, потише. Слышишь скрип гусиного пера?», во втором, напротив, берет верх и разрешается очень оригинально и понятно лишь знатоку поэзии.

…К черту и лютню, и громы трамвая!

К коже прихлынула алая кровь.

Медленно занавес я поднимаю…

Здесь никогда не бывал Гумилев –

То есть, при жизни – я так понимаю.

Интересно, но Гумилев появляется из-за импровизированного занавеса, судя по всему, совсем не случайно, а как автор знаменитого «Заблудившегося трамвая», рождая новые смыслы и ассоциации. И вот она вновь – «душа в заветной лире» – уже другого поэта откликается через Пушкина в нашем современнике.

Среди того, что могло бы вызвать в «пушкинской» книге стихов Георгия Степанченко (см. стихи «Тихий дождь», «Накануне») неприятие, - свойственное, к сожалению, всем русским (особенно советской эпохи) стихам о Пушкине фамильярное обращение с Натальей Гончаровой. Трудно судить, но не сложно догадаться о реакции Пушкина, если бы кто-нибудь позволил себе кокетничать с Гончаровой, с которой многие так хотят показать себя на дружеской ноге, величая ее непременно Натали. Степанченко, кажется, только однажды находит выход из этой ситуации и пишет от имени поэта: «Вот ты и пришла, мой друг Наташа…» («Свидание»).

Неожиданными оказываются два финальных раздела книги, один из которых иронически озаглавлен «Краткий курс истории новой русской, и, отчасти, всемирной поэзии (без «б»)». Это своеобразный учебник поэзии от Степанченко: от «золотого» века (века Пушкина) к «электронному», «пластиковому» и даже «обезьяньему». Интересно, к которому из них причисляет себя сам автор? Впрочем, игривый финал этого учебника (с совсем неигривым названием «Возвращение в вечность»), если и не свидетельствует о несерьезности придуманной поэтом схемы развития русской поэзии, то просто кричит о желании избавиться от картинного образа Пушкина. И уже давным-давно не только стихов его хочется, не только прикосновения к великому таинству его таланта, а запросто выпить с ним – «веселым, свойским, заводным» - в каком-нибудь кабаке, забыть о стихах и прозе, а главное, главное – услышать ответ…, «…и вместе в вечность улететь».

Именно этой задорной пушкинской самоиронией Степанченко кладет последний камень в завершение своего поэтического «Памятника». «НОВЫЙ ПОЛЕТ ШМЕЛЯ или одним махом от апофигея к апофезу» – прекрасный образец «пластиково-электронного» словотворчества, своеобразный (как у Сальвадора Дали) «взрыв пушкинского изображения». Что до стилистики, то, конечно, Степанченко не придумал ничего нового, сейчас каждый второй А. Шаталов или Я. Могутин так пишут.

«…что поделаешь приучил их к легкой жизни

этот обаятельный шаромыжник якубович…».

Ну что ж – и так писать можно пока… «ПОКА, – как справедливо и с большой буквы вспоминает, расставаясь с читателем, Георгий Степанченко, – НЕ ТРЕБУЕТ ПОЭТА К СВЯЩЕННОЙ ЖЕРТВЕ АПОЛЛОН…».

Ну что ж… Всякое уже было в тверской поэтической пушкиниане: в 1960-е – исторические зарисовки вслед за Пушкиным Михаила Суворова, в 1970-е – «Тверской венок Пушкину» Галины Безруковой, а в начале 1980-х Евгений Борисов даже пытался нанять Арину Родиновну в няни своему мальчику… Но никто еще не принес в священную жертву Аполлону, «Русскому гению» целую поэтическую книгу (как это сделал Георгий Степанченко): такую разную и сложную, каким был сам Пушкин, какой была его страна и какой она осталась.
© Кузьмин В. Священная жертва [рецензия, Г. Степанченко, «Памятник», Ржев, 1998] // Русская провинция. 1999, № 3.