Сестра вместо поэта

Скоро придет другой

Поэта Владимира Соколова не стало пять лет назад на излете морозного января. Он не дожил года до своего юбилея... Ушел так внезапно, что многие не заметили. Потом было сообщение по радио, похороны, памятные вечера, несколько книг. Здесь на родине, где он давненько не бывал, тоже вспомнили о Владимире Соколове во многом благодаря его сестре Марине Николаевне, которая живет в Лихославле.

Марина Соколова, 2001 г. Торжок

За пять лет многое изменилось. Слово классик в многочисленных публикациях как бы слилось с именем поэта. Модно стало вспоминать в мемуарах, что когда-то был отмечен вниманием или даже дружбой умного и талантливого, не склонного к панибратству (даже в одно время, несмотря на известную «русскую» болезнь) человека, почти гения, который к тому же умудрялся «не принадлежать ни к тем, ни к этим...». Ах, как это раздражало интеллигенцию, разбежавшуюся вдруг по углам – кто в западники, кто в славянофилы.

Почему почти гения, я бы сказал, – без малого гения... Потому что нам всегда чего-то не хватает, чтобы прикоснуться к торжеству великого дара, которым обладал и умело пользовался, например, Владимир Соколов.

«Скоро придет другая...»

Бывает так иногда – уходят поэты, остаются друзья, родственники, вдовы. И они – в центре всего, поэт исчезает. Но бываю такие самоотверженные слуги у гениев, их верные спутники, как сестра Владимира Соколова, Марина Николаевна.

Конечно, Владимир Соколов всегда оставался главным для своей семьи – сестры и мамы, Антонины Яковлевны Соколовой. Их дом в центре Москвы, в Китай-городе (о «Дворе у Китайгородской стены» (1971) Марина напишет свою вторую детскую книгу), любили посещать многие Володины друзья – Фатьянов, Сергей Никитин, Евтушенко, Рождественский, Ахмадулина... Пока они были – пока они были друзьями – пока был этот дом – пока была семья.

Но дети уходят из семьи, чтобы остаться с другой. Помните, романс Соколова из поэмы «Дублер», кажется?

Листья летят пургой,

Маленьких птиц пугая.

Скоро придет другой,

Скоро придет другая...

И она пришла, болгарка Хенриэтта Кристевна Попова, – Буба, под этим именем ее все знали. И подарила Владимиру Соколову детей, Снежану и Андрея. Но потом случилась трагедия, которая изменила жизнь всех Соколовых. Обесчещенная Смеляковым (было на этот счет потом разбирательство), выбросилась она из окна. Соколов находился на грани безумия, агенты КГБ и карета и психушки ждали у подъезда и... Марина Соколова устремлялась на перерез врачам, шла к генералу Ильину, что-то доказывала...

Снова «пришла другая», опытная и внимательная. Ее звали Майя Луговская, вдова того самого поэта. Он вернулся к жизни у нее на даче. Чуть позже они переписывались много. Луговская признавалась Соколову в любви. Но он вновь выбрал другую и... поехал с ней на Селигер.

И так – другие, другие, другие. Потом, к устью жизни, они превратятся в одну «другую» Марианну, которой будет отдано все: перепосвящены все стихи, даже издана целая книга «Стихи Марианне».

...Знает цветок земной,

Знает земля сырая,

Милая, Бог с тобой,

Мы не достойны рая.

Вся жизнь – с «другими», а детей воспитывали мама и сестра. Растили, учили и... хоронили тоже. После смерти Бубы как будто злой рок преследовал семью Соколовых. И когда страшная сокрушительная трагедия случилась с Андреем Соколовым, Марина и мама все приняли на себя. Потом была долгая и мучительная болезнь Антонины Яковлевны. Рассказывают, как Соколов забирался в окна больницы, чтобы передать матери гостинцы.

Но «другая», «другая» все сильнее забирала его себе.

А мне надоело скрывать,

Что я вас люблю, Марианна;

Держась и неловко и странно,

Невинность, как грех, покрывать...

Владимир Соколов не приехал на похороны матери, лишь однажды побывал на ее могиле. Он не видел и своих родных внуков...

«Поезд ушел, он мне и не нужен...»

Но сестра разве может предать родного брата. Уже после смерти поэта Марине представилось, что он пришел к ней на яву в зыбкой дымке под ветвями дуба, попросил быть его, что ли, заместителем здесь, на земле. И незадолго до ухода, чувствуя себя неважно, он звонил все же Наталье Дуровой, подруге, которая связывала его с прошлым и с Мариной (артистка и писательница дружат по сей день), чтобы, если что... – она сообщила в Лихославль.

Уже лет десять Марина Николаевна Соколова живет в Лихославле, вернулась на родину из Москвы. Из жизненных забот главные две – память о брате и друзья человека – пес Вики и сероглазые кошки.

Не представляю, как пустынно было бы в Лихославле, если бы не Марина Николаевна, зачинатель многих литературных дел. Как только встали стены нового дома, первое, что сделала Соколова, построила в центре сада под огромным дубом шатровую беседку. Летом в ней всегда полно гостей – друзей, людей творческих. Приезжают писатели из Твери и Москвы, приезжают из лихославльских сел целыми классами, чтобы под дубом, который был посажен когда-то в честь рождения поэта, услышать слово... Не перестаю удивляться энергии Марины Соколовой. Но я не удивляюсь и желанию учителей и библиотекарей звать ее в гости.

Рассказчик она превосходный, особенно для юной аудитории. И непременно дарит свои новые книги о родной земле. В школах и библиотеках района – целые галереи рисунков по мотивам ее двух последних книг, сказки «Где живет добрый пес Джек?» и повести «Колодец».

Если бы не Марина Соколова, кровно родной поэту человек, то, как мне кажется, творчество Владимира Соколова в Лихославле вспоминали бы ныне не многие и иначе. Не так трепетно и живо, как это сейчас происходит, благодаря искреннему и подвижническому труду Марины в память о брате.

А местную бюрократию она просто пугает своим неравнодушным отношением к творческой жизни города в частности и к быту горожан вообще. Конечно, давно никто из начальников не боится статей в «Правде», что публиковала Марина Соколова, и которые когда-то будоражили здесь аборигенов. Иной ныне сочтет такую статью бесплатной рекламой.

Да, лихославльский чиновник не привык к такой непокорной активности. Марина Соколова хочет поставить поэту памятник, мемориальный камень, провести творческий вечер, да не один. И все непременно так, чтобы был смысл и не стыдно друзей из столицы привезти.

Но ведь оно без гостей – тише и спокойнее, а без поэтов – и того лучше.

Никаких хлопот в жизни без поэтов.

Накануне Нового года, когда в ее доме было всего + 6 градусов (давление газа оказалось настолько низким, что температура в котле едва поднималась), московские подруги, с которыми она обычно встречает праздник, в Лихославль замерзать не поехали. 2003 год встретила одна, в холоде ночном чокнулась с президентом Путиным по телевизору.

Но Марина Соколова знает о своем одиночестве больше, чем об этом догадываются ее редкие недоброжелатели...

Поезд ушел, он мне и не нужен:

Поезд, иди, куда шел.

Я приготовлю кофе на ужин,

Сяду одна за стол.

Эти строки написала сама Марина. Кофе на ужин, вечерние бдения за письменным столом. Иногда одиночество ощущается не так ярко, потому что в дом готовы всегда заглянуть сотни поклонников ее брата и ее неуемной творческой натуры. Да, сейчас их нет, они где-то с «другими»... И так часто бывает, когда вдруг тяжко и некому принести воды.

Но даже в мелодии Соколовского романса друзья все равно возвращаются назад, хотя бы для этого сначала случится уйти... И уже скоро придет другой, снова придет другой – тот, который теперь воскреснет только в симфонии смыслов великой поэзии.

© Кузьмин В. Сестра вместо поэта [о Марине Соколовой] // Тверская Жизнь. 2003, 14 янв.

Про любовь никому не рассказывай...

110 лет назад родился Михаил Козырев

У слова есть удивительное свойство – оно может быть едва ли не вечным, когда отзывается в сердце человека притягательной мелодией. Тогда сквозь поколения и времена оно всплывает где-то в глубине души едва памятным мотивом. Голосом ли забытой эстрадной звезды, срывающимся ли напевом матери, речитативом отца и прадедов – на уютном семейном застолье. «...Когда все были живы, даже те, кто были под корневищами родной земли». В мареве ли тишины предвечерней из окна, широко распахнутого в твою будущую жизнь...

Людей талантливых, чья жизнь началась в России ХХ века, ждала расправа зверская, несправедливая – в лагерях, застенках спецслужб.

Михаил Яковлевич Козырев...

50-летнего поэта и сатирика пытали в Саратовской тюрьме сотрудники НКВД в то время, когда фашисты подходили к Москве. Сердце не выдержало, зарыли тело в общей могиле.

В те дни, по знаковому стечению обстоятельств, на саратовской земле в эвакуации находилась родная сестра Михаила Козырева, Антонина Яковлевна Соколова с детьми, Мариной и Владимиром. Убили поэта и прозаика... Никто не узнает об этой смерти еще десятилетие. Но что-то не случайно отозвалось в сердце мальчишки, и будущий поэт Владимир Соколов, признанный классиком еще при жизни, написал в Саратове одно из первых своих стихотворений. А мама, архивный работник, отдала его в стенную газету архива. Несколько позже писательский дар проявился и в Марине. Ее жанр тоже козыревский – короткая проза, полная ясного юмора.

Обложка сборника прозы "Подземные воды"

Когда убивают писателя, появляются еще два. Быть может, в этом, секрет жизненной силы слова.

Михаила Яковлевич Козырев прошел путь от студента Тверского реального училища до секретаря литературного общества «Никитинские субботники», объединившего в 1920-е самые светлые литературные силы начала ХХ века. В «...субботниках» участвовали П. Антокольский, М. Булгаков, В. Вересаев, С. Городецкий, В. Звягинцева, Р. Ивнев, Л. Леонов, О. Мандельштам, П. Орешин, Б. Пастернак, М. Пришвин, П. Романов, М. Цветаева, В. Иванов, Л. Леонов, Кукрыниксы, многие другие...

Обратите внимание – среди имен тех, кто дважды (недолгое время «...субботники» возглавлял А.Неверов) выбирал своим председателем Михаила Козырева, нет почти ни одного, запятнавшего себя слабостью предательства. Зато сколько мучеников за слово, за возможность одну только – быть самим собой в литературе, в жизни.

Михаил Яковлевич Козырев обладал удивительно разносторонним литературным даром. Когда с середины 1930-х он предпринял попытку издания собрания сочинений, текстов набралось на десяток томов. Множество сатирических рассказов, которые два десятилетия печатались в лучших сатирических изданиях – «Бегемот», «Смехач», «Крокодил», «Огонек». Фантастические, приключенческие, криминальные романы, повести о любви, сказки, наконец. Неизвестно, включил ли Козырев в план собрания стихи. А они тоже были очень разные. От футуристических экспериментов, о которых пишет Борис Гусман в книге «Сто поэтов», изданной, кстати, в Твери в 1923 году, до... городских романсов. Текстов простых, трепетно трогающих за душу...

Они звучали в поколениях голосами Вадима Козина, Петра Лещенко, Изабеллы Юрьевой, Нани Брегвадзе...

«Называют меня некрасивою...», «Недотрога», «Газовая косынка», «Мама», «Эх, Андрюша...».

Многие из этих песен считают народными – и нет высшей степени признания.

Какие разные ситуации передают эти легкие на поверхности, но очень пронзительные тексты. Их принимал и принимает до сих пор всякий слушатель, да и современные поп-музыканты не забывают. Возможно, что среди секретов их популярности то, что за каждым стихотворением – реальная история.

Так, например, спустя десятилетие после убийства Михаила Козырева, в 1950-х стала хитом песня «Называют меня некрасивою...».

...Так зачем же он ходит за мной?

И в осеннюю пору дождливую

Провожает с работы домой.

А вчера, расставаясь вечером,

Уходить не хотел ни за что,

Чтобы я не озябла, на плечи мне

Осторожно набросил пальто...

Этот текст – поэтическое воплощение истории любви сестры поэта, Антонины Соколовой (Козыревой). Называли ее некрасивою, готовили серое учительское платьице, не надеясь на особо удачную пару. Но пришла любовь, у которой свои представления о красоте...

Эта песенная история, в которой заключен полной страсти роман, написана от лица героини. Не менее пылкие признания удались Михаилу Козыреву и в романсе «Газовая косынка».

Ты, смотри, никому не рассказывай,

Что душа вся тобою полна,

Что тебя я в косыночке газовой

Ожидаю порой у окна.

Что тоскую, люблю тебя пламенно

И, тоскуя, ревную тебя,

Ты молчи – все скрывай,

Словно каменный...

В этом едва ли не самом популярном козыревском романсе выражена формула сокровенной любви, которая всегда тайна и в тайне – она спасена.

...Про любовь никому не рассказывай,

Никому, ни за что, никогда...

А в песне «Недотрога» еще одна черта нежных человеческих отношений. Она о дружбе, в которой часто рождается и любовь тоже.

...Все мне, родная, открой.

Что с тобою, друг мой?

Если в сердце тревога,

Ты со мной поделись,

Дай мне руку, моя недотрога,

Милая, мне улыбнись.

Многогранный талант Михаила Яковлевича Козырева по-разному откликается в сердцах современных читателей и слушателей. Его слово живо, но еще более ценно то, что у этого слова есть автор. За это мы должны благодарить супругу Козырева поэтессу Аду Владимирову (Олимпиаду Владимировну Ивойлову), которая добилась его реабилитации. И, конечно, семью Соколовых – Антонину Яковлевну и ее детей, Владимира Николаевича и Марину Николаевну. Они хранили память о брате и дяде, берегли его книги, молча любили. И заветными стали для них слова уже старинной песни...

Про любовь никому не рассказывай, никому, ни за что, никогда.

© Кузьмин В. Про любовь никому не рассказывай... К 110-летию Михаила Козырева // Тверская Жизнь. 2002, 10 окт.

"У меня в этом году две весны"

Письма Владимира Соколова к родным (1946-1951)

Публикация М. Н. Соколовой

Предисловие и примечания М. Н. Соколовой и В. Н. Кузьмина

18 апреля 1999 года русскому поэту Владимиру Николаевичу Соколову исполнилось бы 72 года. Этот день всегда радостно и празднично отмечался в его семье: мама пекла пироги, а его сестра, Марина, старалась раздобыть цветы. В этом году подарок к дню рождения Владимира Соколова вновь сделала его мама, Антонина Яковлевна, сохранив архив своего сына: письма к родным и любимым, два рукописных журнала конца сороковых ("На заре", "Эпоха, ХХ век"), черновики и автографы стихов, записки, конспекты лекций, варианты первой книги, которую Владимир Соколов собирался назвать "Крылья". Она вышла в 1953 году под заголовком "Утро в пути". Сверток с документами Марина Соколова обнаружила уже в Лихославле, куда вернулась в 1992 году, прихватив из Москвы все бумаги и книги...

Поэт Владимир Николаевич Соколов был ярким представителем русской интеллигенции второй половины XX века со многими присущими ей чертами. Соколову рано пришлось познать жизнь самостоятельную и аскетическую, в которую погрузился Советский Союз после Великой Отечественной войны. Но именно в это время он искал свой путь и твердо сделал выбор - идти дорогой литератора. Над "нехорошей" историей поступления Соколова в Литературный институт им. М. Горького и приоткрывают завесу эти письма. Первая часть из них адресована родителям, а вторая - сценаристке Инне Ивановне Веткиной, первой любви поэта, которая училась на младшем курсе института. Письма Соколова не только знакомят с бытом конца 40-х годов, но предоставляют возможность понять основы формирования художественных интересов молодого поэта.

В подборке публикуется лишь малая часть писем, находящихся в архиве М. Н. Соколовой. Ответные письма не печатаются, пропущены письма В. Н. Соколова из Афона родителям и сестре. Тексты приведены в соответствии с правилами современной пунктуации и орфографии. Сокращения раскрыты в угловых скобках.

Марина СОКОЛОВА,

Владимир КУЗЬМИН



1

Москва. 23.XI.1946

Конечно, телеграфировать не стану. К чему тратить деньги. Письмо также быстро придет. Здоровье у меня пока обыкновенное. Особенных случаев не происходило, окромя того, что я получил 4 по немецкому, 4 по алгебре и 3+ по истории, в четверг делаю химический доклад по углеводам. Тема большая. Всего у нас 6 докладов по углеводам - я делаю первый - история углеводов. К деньгам привыкнуть не могу. Бывают дни - ничего не трачу, а бывают - сразу тридцатку. Дома поддерживаю порядок. Даже хлеб начал резать, как следует, а не с горбушки. Стандартные справки отвез. В баню сходил. В магазине покамест (хорошее слово) получил только конфеты.

Каждый день жарю мясо. Супы еще не варил. Мясо примерзло к окну. Масло стало каменным. Когда оттаивает - крошится. Но это ничего. Потребляю.

Много книг купил. И проза и стихи.

Всего хорошего.

Володя.

2

Москва. 2.XII.1946

Здравствуйте все вы - и Марина, и мама, и папа!

Я, между прочим, послал вам уже письмо и телеграмму, а вы все их не получили. Я в этом не виноват. Благополучно сделал доклад по химии, мне за него поставили 5. Писали сочинение по литературе. Я написал. Не знаю, что получу.

Ездил в архив, получил карточки. Принесли мне жировку - 189 р<ублей> и сколько-то копеек. За электричество почему-то 114 р<ублей>. Пойду узнаю в домоуправлении. Почему так много.

Заходил ко мне Останкевич[i], просил пилу. Надо дать ему?

Почему вы ничего не пишите? Конечно, посылать нервные телеграммы легче всего! А что тебе, например, папа стоит написать письмо? Мо... (Представьте себе, меня оторвали от письма. Пришла какая-то женщина: "Привет от папы и мамы". Посидела, поговорила минут 10 и ушла. Это некая Евг<ения> Владимировна. Вы ее, конечно, знаете).

Мама тоже могла написать хоть 15 строчек (обещала каждый день писать!). Ну что ей стоит. Села, написала и опять пошла. Учтите, что на новый год я могу и не приехать. Занятия кончаются 30. А если поеду, то все равно к 1 не поспею, и новый год встречу в какой-нибудь Нарве на чемоданах. А если ехать 29, то приеду к вам 31 утром. Это, конечно, можно сделать, но как я достану билет? И потом мы с Додиком[ii] собираемся ехать, а его могут и не отпустить 20. Да, мне потом не хочется проситься отпустить меня 29.

Путаница...

(Опять оторвали от письма. Сухардэ[iii]: "Почему маме не пишешь?" - "А они мне пишут?" "Ну и что, ты ей пиши. Она мне телеграмму прислала и подпись почему-то - Соня, а не Тоня". "Телеграмму... Подумаешь... вот мне 3 телеграммы подряд прислали и на всех - "папа и Маша" или просто - "Маша").

Мама! Вообще, по-моему можно мне и не писать, ты просто у папы спрашивай, тебе все расскажет. Он же лучше меня знает обо мне, настолько лучше, что даже мне пишет обо мне: "времени у тебя свободного нет и т<ак> д<алее>. Это мне напоминает:

- Слушай, Хайм - Рабинович умер!

- Как умер? Вон он сам идет!

- Что ты, Хайм, он и сам об этом еще не знает.

Пишите! (Только не телеграммы). Я.

3

Москва. 18.VII.1947

Здравствуйте, папа, мама, Марина!

В первых строках своего письма спешу сообщить вам, что доехал благополучно, с одной пересадкой ("Сокол")[iv].

Документы в институт сдал уже давно и жду письменного ответа, но думаю сегодня сходить туда сам. Оставленных мамой денег хватило до 9 числа. 9 получил тысячу.

Дали мне не литер "Б"[v], а абонемент. На нем, как известно, нет крупы и вместо 5 килограмм мяса - 2. но зато побольше сахара на сто грамм. Хлеб у меня пока в количестве 950 г<раммов>. Купить декаду[vi] я еще не сумел. Продукты после вашего отъезда не получал. Во-первых не было. Во-вторых, когда появилось кое-что - давка. Когда получил папины деньги, я все это выкупил, истратил более 200 рублей. Масло дорогое попалось, но щас эти продукты почти канули. Делать нечего. Все едим и едим. Съездили на огород. К тому же пополнил "Тихий Дон" не хватавшими томами и купил из этих же выпусков - Фурманова, Гайдара, Горбатова, Бородина, Маяковского и пр.

За квартиру не платил. Дальше покупку книг приостановил.

Хва!

Начал готовиться к испытаниям. С 10 - сдавать, очевидно буду с первого.

Иногда ем в закусочной. Знаешь, там, где была столовая по карточкам для всех, на углу против "Савоя". В среднем на эту еду тратится 20 рублей. Искал дешевых чайных. Нету. На Пироговскую[vii] ездить - пока назад едешь, опять есть захочешь.

Котенок вырос большой, жирный и безумный. Тобка[viii] с аппетитом съедает третью часть продуктов. Делимся часто. Сам варю часто. Но уже варить нечего. Переходим на рынок. К вам приехать не могу - по сем<ейным> причинам. Тыща перестала быть тыщей, стала тощей. Настроение веселое. Знакомых нет, Кота[ix] не вижу. Дод[x] в лагере. Шлите письма.

4

Москва. 21.VII.1947

Здравствуйте, уфимцы!

Папа, мама, Марина, разрешите вам доложить, что квартира № 175 продолжает жить: сиречь - ходить, спать, читать, говорить, ругаться, лаять, мяукать, пачкать пол, вставать на четвереньки и зачастую есть; в своем полном составе, т<о> е<сть> в том, в каком она осталась с 1-ого июля и истратила 1220 р<ублей> - 140 р<ублей> 50 к<опеек> = 1079 р<ублей> 50 к<опеек>. Особых событий, достойных занесения на этот лист, не произошло, посему и будем заносить недостойные. С недавних пор Тоба совершила огромный шаг, который ее еще больше приблизил к человеку, поставив с ним на одну ступень, в этом отношении - Тоба научилась есть не больше одного раза в день и совершенно приостановила дальнейшее свое похудение. Котенок (неименованное существо, есть адское подозрение, что также является неодушевленным предметом) научился есть конфеты и воровать таковые. Сейчас уже отдыхает за неимением предмета вожделений. Ваш холопишко Володька сын Николаев особых успехов, кроме выучения 1/2 географии и 2/3 немецкого яз<ыка>, не проявил и пребывает в своем еженедельном состоянии. На этом личные интересы и успехи перестают подвергаться перечислению.

Общие интересы кв<артиры> № 175 дома 17 по ул<ице> 25 Октября, Свердловского р<айо>на, 25 отдел милиции г<орода> Москвы (Центр).

1. Когда приедете?

2. Приедете или приплывете?

3. Как всеобщее здоровье дорогих наших шизофреников и дистрофиков?

4. Как назвали реку, впадающую от вашего дома в р<еку> Белую? (Надеюсь, сухощава, лядаща, аще постыла ее наслезила).

5. Загорел ли папа? (Пусть пришлет письмо). Долго ли ездит по трассе?

6. До какого мама дистрофирует по бюллетеню? (Пусть больше есть жиров и мясо рыбы).

7. Завела ли Маринка сибирскую лайку или хоть на худой конец австралийскую кенгуру?

8. Тут Тобиков один интерес, лежит, глядит на меня и облизывается: просит меду - знает, что вам письмо пишу.

Стихов мы не пишем.

Лечим свои гадости[xi]. Мази не хватило. Эта штука может оказаться хронической. Одна штука заклеила правый угол рта, так что при случае еды она болит.

Ответа из института все нет. Что эта приемная комиссия делает? Чем она занимается?! Но это мелочь.

Вчера купил лампу новую. В соседях перегорела. 30 рублей истратил на самом истёке. 18 рублей истратил на фотографии. Вот: надо в институт. Вот и все покамест. Ничего особенного нет в нашей жизни и вообще.

Ждем.

Володя.

5

Москва. 1.XII.1947

Здравствуйте дорогие мои уфимцы! Получил я сегодня ваши письма и перевод, что было очень кстати. Мое присутствие в Москве, несмотря на всю его деятельную насыщенность, оказалось напрасным. 28-ого мне возвратили документы из Лит<ературного> института, конечно, были приложены все силы, чтобы пройти приемную комиссию заново (и я прошел ее заново, но принят не был). До экзаменов меня не допустили. 11 августа начинаю сдавать приемные испытания в Моск<овский> городской педагогический ин<ститу>т на литфак[xii]. Больше некуда, да и некогда уже было выбирать, ведь тридцать первого июля кончался прием во все институты. Придется этот учебный год учиться тут.

Когда приедете, всю эту путанную, нехорошую историю прохождения моих стихов через прием<ную> комиссию я расскажу сам. Конечно, дело не в стихах, хотя это и является поводом отчисления. Я на это плюнул и решил идти в пединститут. Конечно, в будущем году снова буду поступать в этот институт и уже не буду так наивен. Е<лена> А<лександровна>[xiii] делала все, что в ее силах.

Меня это дело не расстроило, а только обозлило. В общем, об этом потом поговорим.

Сейчас я думаю съездить опять на огород и опять повторить пройденные предметы. Вы там не огорчайтесь, что все так вышло - мне надо огорчаться, а раз я не огорчаюсь, значит, это дело огорчения не стоит. Отдыхайте там как следует эти последние дни вашего отпуска. Настроение у меня хорошее, вы же знаете, что меня ничем не пробьешь в этом отношении. В своей правоте я убежден, и ничто не сможет сбить меня с того пути, который я выбрал.

Приехал Додик[xiv]. Он сейчас у меня сидит и читает, а после этого встанет и уйдет. Завтра опять придет, сядет в угол, возьмет книгу, не отрываясь от нее часа 2, просидит, потом пойдет домой. Но я его, конечно, выбиваю из этой колеи своими разговорами. Но у него сейчас времени тоже мало. Он еще не покончил дела с училищем, уходя в отпуск. Мы с ним занимаемся немецким.

Ну, пока! Пишите. Володя.

6

В поезде на Пятигорск. Март, 1949

Ну что ж, пишу вам с дороги, мама, Марина и Тобик. Еду я сквозь сплошную зиму и даже сквозь буран. Говорят, в Пятигорске паршивая погода.

Но мне все равно - в Москве тоже слякоть, а тут хоть Кавказ.

Никаких приключений и происшествий нет.

Едут со мной 3 дядьки, оба они с язвами и камнями оба... на, да! А третий... вот в смысле третьего трудно что сказать. На меня удивились. Здоровый человек едет в такое время в Пятигорск. Там, говорят, одни больные. Ну что ж - тем лучше. Буду выделяться на общем фоне своим пышущим здоровьем.

Настроение хорошее. Орет различная музыка. Яблоки пока не дешевле московских и то их нет. Это между Орлом и Курском.

Вот и все.

Ждите конвертов.

Володя.

7

В поезде на Пятигорск. 16.III.1949.

Привет Додику, воздушный поцелуй Гале и плотский поцелуй Автобусу[xv].

Продолжение.

...Сейчас мы стоим в Белгороде.

После слякоти предыдущих мест слегка сухая погода кажется хорошей. Небо без туч и синее. Никакого города не видно. Есть только недостроенный вокзальчик и ветер.

В Курске я опустил вам письмо. Это опущу в Харькове. Уж Харьков-то, наверное, будет настоящим городом. На букв "М" нас дернуло и мы покатились. В нашем вагоне уже зажжен свет. Даже уютно.

Вот скоро будет 9.10 и я выйду на Харьковскую платформу.

Один тип изогнутый в дугу желанием нравиться и угодить всему миру, сообщил мне, что, когда он неделю назад уезжал из Пятигорска, там было сухо, выступила первая трава и выросли подснежники.

Это меня больше устраивает.

Я ем котлеты, пью молоко, уничтожающе отношусь к <нерзб.>. 6 яблок меня не устроили ни в желудочном, ни в карманном отношении.

Вот радио изнывает:

"Моя любовь не струйка дыма,

Что таит вдруг в сиянье дня,

А вы прошли с улыбкой мимо

И не заметили меня".

Мне же не хочется так быстро петь это деньгам, которые больше напоминают струйку дыма, чем любовные чувства.

Почитываю. Писать ничего не хочу. От московских забот с трудом отвыкаю.

Настроение очень хорошее.

Володя.

8

В поезде на Пятигорск. 17.III.1949

Мам, Марина, Тобик!

12 часов дня. По правую руку идет Таганрогский залив, это уже Азовское море (Таганрог мы не задели, пройдя стороной).

Я съел почти банку кислого молока и 2 яблока (Для мамы: на этот раз 5 пара), после чего пришел к мысли, что следовало бы написать письмо. Едем мы уже по местам, где тепловато и снег очень редок. Залив весь во льду. На остановках рыба во всех видах. Но меня она не трогает. Сейчас по обеим бокам высокие насыпи, кончающиеся синим небом. Вот, выехали, оказывается идем почти вплотную к заливу.

Сижу и смотрю сразу в 2 окна. Дверь в коридор из купе открыта...

Тормозим. Залив кончился. Вместо него деревушка. Вблизи домишки из кое-чего крытые соломой.

Солнца уже много. Даже руке тепло писать.

В этих местах очень дорогая картошка, не знаю почем. Проводницы под страхом милиции торгуют этими изысканными плодами. Сейчас они все мешки продали, а всю дорогу мучались. Сплошные переживания.

Мой сосед снизу сошел. В Харцызске, там, где я опустил второе письмо к вам. Харьков-то нас принял на такую платформу, что вокзал оказался далеко и я не снизошел его посетить.

Слева идет <нрзб.>, городишко весь в дыму от нашего паровоза.

Уже тепло. А ведь полдороги шли снега и бураны.

У меня в этом году две весны.

Вот и все, пока.

Володя.

9

Афон. 27.IV.1951

Я думаю, что Чаковский[xvi], действительно, слабый писатель.

Может быть, просто у него вкусы дурные - хемингуэйские, и он не может справиться с действительностью. Кажется раньше, когда немножечко декаданса сама жизнь предоставляла - он лучше писал.

Ведь все безумно поверхностно. Он как будто лирический очерк сочиняет. А так хочется посмотреть на то, про что он пишет... Хотя бы уж природы нарисовал маленько.

Но знаешь, есть несколько мест - очень трогающих. Я сейчас их не помню, но когда читал, то даже от восторга в воздухе ногами дрыгал, это я всегда так делаю, когда читаю лежа. Иногда ведь испытываешь желание встать на голову.

Пишу я тебе на берегу, ушел я далеко-далеко и могу уйти еще дальше. А могу и не уходить. Чего хочу, то и делаю.

Солнце печет.

А эти три дня была почти стопроцентная влажность, туман и дождь - почти без перерыва. Левый глаз немножечко мешает, но, по-моему, он сейчас поправится.

Перевернулся. Лег на брюхо. Перед носом трава, одуванчики и белый клевер. Сейчас солнце будет мне греть спину. А ноги я свесил с обрыва.

Тут как-то я радио слушал: пел Коваленков: "Первый город всей земли советской". Я глупо улыбался и думал в твою сторону. Знаешь, мне много бы тебе хотелось написать. Но я ведь сижу у моря, оно шумит и отвлекает.

Письмо это было очень длинное, но я его разорвал и пустил по ветру, потому что оно было каким-то пустым и неврастеническим. И писал я его вчера в темный и пасмурный день.

Облака тут идут так низко, что днищами задевают верхушки гор и подолгу сидят на них.

Петухи кричат.

Тут есть метросторой. Это так называется строительство туннеля - глубокого! под Афонской горой и под другими горами. Я пойду еще дальше.

Путешествие почти закончил. Уходил далеко от Афона. Но стало темнеть над санаторием. Появилась еще одна дырка в ботинке, и я вернулся. Сижу около Афона, у въезда, и пью за твое здоровье кахетинское и дописываю письмо.

Володя.

10

Афон. 30.IV.1951

Надоело мне тут. Хочется в Москву. На троллейбус. Куда-нибудь в наши места.

Хочется позвонить тебе, сманить на какую-нибудь старую картину[xvii], сказать тебе какую-нибудь чушь.

Я тут совершил кражу, забрался в чей-то кабинет и высосал всю чернильницу своей ручкой. Московской заправки хватило мне на 9 суток. Теперь я пришел из Ахали (снизу) в санаторий (наверх). Купил по дороге "Смену" (7 номер). Сидел в коридоре, читал, пока меняли белье на постели...

И вот пишу тебе письмо.

Ина. Как мне стыдно за письмо в рифму. Но у меня просто было тяжелое настроение.

Я хотел пошутить, хоть как-то.

Письмо бы получить твое, Ина.

Почему оно не приходит?

Интересно, был тогда в субботу вечер[xviii], или нет?

Или провалили все со скандалом?

Или вышло? Ты не знаешь?

Плохо, наверное, было. А, может, нет.

Я ведь пишу тебе на телеграф.

А может, на почтамт надо?

Я это письмо шлю тебе домой.

11

Афон. 1.V.1951

С утра сегодня музыка.

Знакомые майские марши.

Ина! Надоело мне тут. Сейчас я сижу на берегу. Весь в брызгах. В Москве пол одиннадцатого. В Афоне - пол двенадцатого. И везде праздник.

Наши сейчас на демонстрации, стоят еще на улице Горького. Но танки, наверное, уже прошли и по их приблизительному следу, в голубом дыму, Юзик[xix] убегает от начальства, чтоб не нести транспаранта.

А я сижу на береге весь в брызгах.

Если б сейчас я поймал золотую рыбку - то за то, чтоб очутиться в Москве, нес бы этот транспарант все-все время и не требовал смены.

Когда я приехал, тут продавали "Смену" с моим ледоходишкой. А вчера я купил 7 номер. Стало холодно. Оденусь. Вернусь в Ахали. И там продолжу.

***

Сижу под каким-то раскидистым, светлозеленым деревом. Кроме листьев у него есть какие-то зеленые кисточки вроде "носиков". Солнце, солнце... черненькие абхазские дети лопочут у моих ног. Громко говорит радио. Кричит "ура-а-а".

Что ты сейчас делаешь?

Уже пол первого (а у вас пол двенадцатого). Когда придет мое письмо, будет уже какое-то другое число.

А я вот сейчас пишу и мне кажется, что я разговариваю с тобой (Не с тобой, а с Тобой). Извини меня, я тут какое-то Имеритинское выпил, опять за твое здоровье (так неудобно пить одному, но я чокаюсь в уме, ведь ты, наверное, выпиваешь где-нибудь сегодня...).

Ого! Кирсанов[xx] читает. Разорванные строчки, разорванным голосом. Понятно только слово "коммунизм". Остальное он раздирает по швам. В "Смене" напечатан Солоухин[xxi]. Я это еще тогда читал. Ничего, но... Я о стихах судить не берусь. Но красиво напечатано. И написано красиво.

Это, конечно, не Кобзев[xxii].

Все настоящее, но...

Но чего я хочу?

Сам не знаю.

21 раз он употребляет "землю". А, может быть, это достоинство. Но если Котов[xxiii] скажет: "А где же жизнь?". Вообще само слово стихи вызывает во мне какую-то умственную истерику.

Ина, я послал тебе уже на телеграф письма. А ты не ответила. ЭХ ТЫ! Володя.

12

Афон. 5.V.1951

Здравствуй милая Иночка. Не получаешь ты моих писем. И почему это? Я их по-моему каждый день пишу и отсылаю. ...Далеко стучат колеса. Умный и занятный стук... Ина! Неужели тебе не надоело выслушивать от меня в каждом разговоре и в каждом письме... даже не знаю, как это назвать - мне очень тяжело и бессильно.

Милая моя... хорошо, что я хоть сказать это могу кому-то. Как я должен завидовать Володьке Котову[xxiv] написавшему (уже это 1 мая было напечатано в "Комс<омольской> правде") талантливую и свежую поэму.

Ина! А тебе не кажется, что мне уже не стоит писать стихи про улицу. Прочитай Володьку. В первой части там есть нечто про то же. Как мне нужен твой голос!

Это стыдно. Но я написал четыре строчки.

Вновь басовито и тягуче

Гудит на рейде пароход

И взрослой песней той наскуча,

Мальчишек за сердце берет.

И еще:

Вон летят самолеты,

Вон плывут корабли,

Вон пехота без счета

Вся в дорожной пыли.

Громом лес переполнив,

Рвется минами бой.

Мы идем! Хоть до полдня

Продержись, дорогой.

И еще есть наметки строф, но смутные - хорошо бы посоветоваться. Совсем не знаю, как быть.

Ты видишь, что со мною стало?

Я тут читаю газеты. Вернее покупаю каждый день, их у меня целая куча. Читаю-то я их так себе. Много в них интересного.

Я-то я еще делаю?

Ух! Как мне это надоело. И дело не в командировках, не в поездках на заводы - дело в поэтическом здоровье. У меня сейчас такой кризис, что неизвестно, чем это кончится.

Как мешки с мукой летят за борт целые строфы, чтобы не обесценить другие.

И, может быть, худшие по качеству. Как я себе приелся! И тебе, наверно. Прощай.

Володя.

13

Афон. 6.V.1951

Когда я читаю в чеховских письмах такие строчки, как "Иван Щеглов[xxv] написал драму, а я гуляючи отгрохал комедию" или "Щеглов мне не конкурент... Говорю сам себе, чтобы показать, как я доволен своей работой. Пьеса вышла скучная, мозаичная, но все-таки она дает мне впечатление труда. Вылились у меня лица положительно новые"... и т<ак> д<алее> и т<ому> п<одобное> - у меня внутри вдруг загорается нечто подобное. Мне самому хочется написать такие строки, я сам начинаю чувствовать в себе необходимость творчества, дела, работы. Я вспоминаю начатые строчки. Мысли начинают крутиться вокруг них...

Наслаждение! Эти письма. Я прочитал почти том. Весь 1888 год и почти половину 89-щго. Приятно споткнуться о такие слова: "Я в Абхазии! Ночь ночевал в монастыре Новый Афон, а сегодня с утра сижу в Сухуми. Природа удивительная до бешенства и отчаяния. Все ново, сказочно, глупо и поэтично. Эвкалипты, чайные кусты, кипарисы, кедры, пальмы, ослы, лебеди, буйволы, а главное - горы, горы, горы без конца и края и т<ак> д<алее>... темно синее море и т<ому> п<одобное>.

Еще - из каждого кустика со всех теней и полутеней на горах с моря и с неба глядят тысячи сюжетов. Подлец я, что не умею рисовать" (из письма А. С. Суворину[xxvi]).

Очевидно обстановка действует сходно даже на разных людей - мне вроде кажется теперь, что я допустил в своих письмах немного похожего на некоторые фразы Чехова.

Но какая разница.

Одни видят массу материала в каждой травинке здешних мест.

Другой шляется, ничего не видя кроме собственного нутряного чертополоха.

Первый - истинный художник.

Второй - заблудившийся мальчик.

Невдалеке отменяя на каменной террасе, под деревом сидят маленькие девчонки и поют с такими вибрациями, что не понятно как это они запоминают такие мелодии - (какое сладкое и рисующееся слово - мелодия...).

А за облезлыми голубыми перилами внизу, уходящее в гору, к горизонту - море. Синяя степь. Иногда ловишь себя на обманчивой мысли: кажется, что видишь телеграфные столбы на горизонте. До того этот горизонт странен для моря и непохож на воду.

Сегодня у меня хорошее настроение. Проживаю билет, чувствую себя подлецом перед московской родней. Но эта мысль еще больше склоняет к питью, потому что русские интеллигенты, столь вдохновившие моего отца - оставили и в моем нутре след: наслаждение в чувстве собственной виновности и подлости. Хотя это слова скорее для Додика, чем для тебя. Он в этом отношении просто идеал. В этом еврее собраны все отрицательные русские черточки, воспетые Чеховым. Кроме, конечно, и ряда чисто еврейских. Черточки довольно обывательские. Но это все так - плутовство.

А, между прочим, я б с удовольствием получил письмо от Давида Александрыча. С тобой я и так усиленно переписываюсь, что у меня выработалось впечатление постоянного общения, хотя одна сторона молчит и молчит. Великая немая.

Прости.





ПРИМЕЧАНИЯ


[i] Сослуживец Антонины Яковлевны Соколовой (1904-1980).
[ii] ЛАНГЕ Давид Александрович (1928-конец 50-х), врач, один из самых близких со школьных лет друзей Соколова.
[iii] СУХАРДЭ Лидия - соседка Соколовых по "Славянскому базару" (ул. 25 Октября, дом 17, кв. 175, ныне ул. Никольская).
[iv] Летом 1947 года Соколов остался в Москве и готовился к экзаменам в Литературный институт. А. Я. Соколова с дочерью Мариной отплыли на пароходе в Уфу, в которой тогда работал Николай Семенович Соколов (1903-1964).
[v] Литеры "А", "Б", "М", "С" - типы продуктовых карточек, отличались набором и количеством продуктов.
[vi] "Декада" - хлебные карточки на месяц.
[vii] На ул. Пироговская находилась столовая ЦГАДА, где служила мама Соколова.
[viii] Тоба, Тобка и т. п. - кличка собаки Соколовых.
[ix] "Кот" - ОРЛОВ Константин Иванович (1928) - сосед Соколова по дому, его приятель, учился в Литинституте, но не закончил его.
[x] См. прим. 4.
[xi] Летом Соколова мучила простуда.
[xii] Соколов успешно сдал экзамены и был зачислен на первый курс.
[xiii] БЛАГИНИНА Елена Александровна (1903), поэтесса. Руководила поэтическим кружком, отдельно занималась с Соколовым, хлопотала о его зачислении в Литинститут через известного советского поэта В. Казина.
[xiv] См. примечание 4.
[xv] Автобус - кличка собаки Соколовых.
[xvi] ЧАКОВСКИЙ Александр Борисович (1913), прозаик. В начале 1950-х особенно был известен его роман "У нас уже утро" (1949; Сталинская премия, 1950), который и мог читать Соколов, а также повесть "Хван Чер стоит на посту" (1951).
[xvii] Одним из увлечений семьи Соколовых было посещение кинотеатра "Повторного фильма", располагавшегося тогда у Никитских ворот.
[xviii] Речь идет об одном из многочисленных вечеров в Литинституте. Соколов был их неизменным участником и часто ведущим.
[xix] ОСТРОВСКИЙ Иосиф - драматург, однокурсник Соколова.
[xx] КИРСАНОВ Семен Исакович (1906-1972), поэт. В начале 1950-х писал "поэтическую публицистику", выдвинут на соискание Сталинской премии, получил ее в 1951 году.
[xxi] СОЛОУХИН Владимир Алексеевич (1924-1997), поэт, прозаик, публицист. Первая книга стихов "Дождь в степи" (1953).
[xxii] КОБЗЕВ Игорь Иванович (1924-1986), поэт, художник. Закончил Литинститут им. М. Горького в 1950 году. Первая книга стихов "Прямые пути" (1952).
[xxiii] КОТОВ Владимир Петрович (1928-1975), поэт, прозаик, друг Соколова в 1950-е годы. В то время работал корреспондентом "Комсомольской правды", где впервые опубликовался Соколов. Был известен как сатирик и особенно как автор песен к кинофильму "Высота".
[xxiv] См. примечание 24.
[xxv] ЩЕГЛОВ Иван Леонтьевич (1856-1911), прозаик, драматург, один из самых талантливых писателей-восьмидесятников. Чехов часто спорил с ним, но относился уважительно к забытому при жизни писателю.
[xxvi] СУВОРИН Алесей Сергеевич (1834-1912), публицист, критик, издатель. Путешествовал вместе с Чеховым по Европе. Их переписка - одна из самых содержательных у Чехова.

© Кузьмин В., Соколова М. «...У меня в этом году две весны» (письма В. Соколова родным и близким) // Русская провинция, 2000, № 2.

Владимир Соколов: "…Овдовевшая песня жива"

Прошло три года, как 24 января ушел из жизни выдающийся русский поэт Владимир Николаевич Соколов, истоки жизни и поэтического таланта которого - в небольшом тверском городке Лихославле. Здесь, во многом благодаря его сестре прозаику Марине Соколовой, еще очень многое напоминает о его пребывании на этой земле. И не только знаменитый соколовский дуб, возвышающейся на воспетой поэтом улице Озерной, но, наверное, лихославльские лопухи, замеченные некогда Анатолием Передреевым. ...Но и, конечно, друзья, поклонники поэзии Владимира Соколова, которых здесь за это время перебывало, быть может, даже больше, чем в последнее десятилетие его жизни. У многих, как, например, у поэтессы Тамары Жирмунской уже появились и замечательные стихи - "Лихославль", опубликованные в последнем номере журнала "Юность". Свои воспоминания о поэте написали поэтесса Лариса Румарчук, муза поэта Эльмира Соколова-Славгородская и другие.

А в понедельник, когда в Москве в Центральном доме литераторов шел вечер памяти Владимира Соколова к его родной сестре прозаику Марине Соколовой в Лихославль вспомнить поэта приехали его друзья и поклонники. Среди них были профессор, завкафедрой русской литературы ХХ века Литинститута им. М.Горького Владимир Смирнов, редактор журнала "Русская провинция" Михаил Петров, преподаватель словесности Тверского колледжа культуры Сергей Парфенов. Вспоминали о своих встречах с поэтом, о значении и месте его величественного поэтического дара в современной русской культуре, читали его поэзию и слушали... В этот день неизвестные стихи Владимира Соколова, впервые опубликованные "Русской провинцией", звучали по радио "Маяк"...

Вновь распахнулись просторы Тверские

Передо мной. Зеленеют луга.

Да, по дороге в края дорогие

Долго моя не ступала нога.

Вот они ивы... В веселую зелень

Ярко одели их летние дни.

Знаю: в далеком, далеком апреле

Первый мой крик услыхали они.

Вот этот дом. Частокол огорода.

Свесилась ивы зеленая прядь.

Здесь — моя первая в жизни дорога

Где-то последняя будет лежать...

1945

Но живо слово поэта, как живы и песни основателя литературной семьи Соколовых-Козыревых Михаила Яковлевича Козырева: "Недотрога", "Газовая косынка", "Называют меня некрасивою". Но ведь и Владимир Николаевич Соколов писал песни, многие из которых стали известными, а некоторые известными в узких писательских кругах. Часто Владимир Соколов вместе с Юзом Алешковским, который работал (точнее сказать, был просто "оформлен" на это место как друг, дабы его не обвинили в тунеядстве, как Иосифа Бродского) его водителем, придумывали шуточные песни, можно сказать, "политические", но в них было очень много уникальной достойной самоиронии. Им принадлежит своеобразная "литературная обработка" знаменитой лагерной песни "Товарищ Сталин, вы большой ученый...", вошедшая в шестидесятые через тонкий ум двух поэтов.

Из того же ряда и это стихотворение, озаглавленное просто - "ПЕСНЯ", написанное Владимиром Соколовым в самом начале 1960-х годов, бывшее очень популярным в кругу писателей, но никогда не печатавшееся.

Владимир КУЗЬМИН.

ПЕСНЯ



Но я себя смирил, становясь на горло собственной песне.



Жил на свете Есенин Сережа,

С горя горького горькую пил.

Но ни разу на горло Сережа

Песне собственной не наступил.



Вся Россия была на подъеме.

НЭП катился отчаянно вспять.

Где же кроме как не в Моссельпроме

Было водку ему покупать.



А великий поэт Маяковский

В это время в Акуловке жил.

И не то чтоб "особой московской"

Муравьиного спирта не пил.



Он считал, что эпохе подперло,

Без него не помрет капитал.

Песня плакала. Он ей на горло

То и дело ногой наступал.



Это было и грубо и зримо,

Как сработанный водопровод.

Что на той на трубе на любимой

Наш Сережа висел без забот.



Ну а песня, а песня, а песня,

Овдовевшая песня жива.

И поет ее Красная Пресня

И Акуловка вся и Москва.



Знать недаром, вскочив с катафалка,

Спел Сережа, развеяв печаль:

Вот себя мне нисколько не жалко,

А Владима Владимыча жаль.

Вот себя мне нисколько не жалко,

А Владима Владимыча жаль.


Публикация из архива М.Н.Соколовой.


© Кузьмин В. Владимир Соколов: «Овдовевшая песня жива» // Тверская Жизнь. 2000, 28 янв.

Марина Соколова: "...С тех пор пишу с любовью"

Несколько лет назад прозаик Марина Николаевна Соколова оставила Москву и вернулась на родину – в Лихославль. В прошлом году писательница подарила читателям повесть «Привет из Лихославля», а сейчас готовится к выходу ее четвертая книга – сказка «Где живет добрый пес Джек». ...Две первые – «Золотые рельсы» (1965) и «Двор у Китай-городской стены» (1971) – уже вошли в историю советской детской литературы. «Легко заставить человека заплакать, а вот рассмеяться от души, из самой глубины сердца – гораздо труднее; Марине Соколовой это удается...», – писал когда-то Всеволод Иванов.

– Марина Николаевна, вы родились в большой литературной семье, давшей русской культуре двух замечательных писателей – сатирика Михаила Козырева и поэта Владимира Соколова... Как получилось, что вы пошли по несколько иному литературному пути детского прозаика?

– Все произошло внезапно. Моя первая книга – «Золотые рельсы» – казалась совершенно серьезной и взрослой, так как была посвящена жизни в геологических партиях. Я по первой профессии – гидрогеолог... Но, к моему удивлению, когда книжка вышла, стали приходить письма от детей. Это было неожиданным и для Льва Абрамовича Кассиля, руководившего семинаром в Литературном институте: он тоже полагал, что я, если так можно сказать, писатель взрослый, хотя основные герои моих книг – дети. ...Письма приходили и в них многочисленные отзывы, вопросы, детские пожелания, размышления. И я невольно стала отвечать этому юношескому читательскому потоку новыми рассказами и повестями.

– Но, наверное, детская тема предполагала особый склад жизни и круг общения – в основном с детьми?

- Можно сказать, что все началось со Славянского базара, бывшей гостиницы, где поселилась после революции наша семья. В войну многие жители большого Славянского базара осиротели. Я помню лица детей, которые постоянно смотрели на нас во двор из окон своих запертых квартир. И тогда со своей подругой я решила устроить дворовый пионерский лагерь – объединить всех детей и заняться их досугом. В первую очередь мы собрались озеленить двор, но кругом был асфальт и только узкая полоска земли у кирпичной Китай-городской стены – там мы и устроили клумбы... А вскоре, когда взрослые узнали о нашей затее: нам купили барабан, горн, прочую пионерскую атрибутику и мы стали настоящим пионерским отрядом. О нас написал «Огонек», стали приходить письма от детей со всей страны, и все благодарили Сталина за «наше счастливое детство». Началась кампания по организации таких лагерей в Москве, меня пригласили на зарубежное радиовещание, где я рассказывала о нашей работе, которая для нас оставалась повседневной дворовой действительностью, но мы решили раскрасить ее в разные цвета. Шел сорок девятый год... Так я легко вошла в детскую жизнь. Позже все это вылилось в большую повесть – «Двор у Китай-городской стены»... Но и дальше, когда я придумала рассказы, составившие цикл «Цветные карандаши» (1976), я писала их не для детей, а для взрослых.

- Для детей надо писать особенно... Есть специальные секреты детского литературного мастерства, которым вас научили в институте?

- Я не могу сказать, что меня научили писать в Литинституте. Конечно, педагог у меня был прекрасный – Лев Кассиль. Принимал меня Всеволод Иванов, который, что интересно, не советовал мне учиться, полагая, что я, по его словам, «сформировавшийся писатель». Но мне – отвечала я – не хватало слов... Большое впечатление произвел на Всеволода Иванова рассказ «Десятая изыскательская», он попросил прислать его в журнал: «Я его напечатаю и пожелаю вам доброго пути...». И все же Литературный институт дал мне невероятно много. Лев Кассиль – человек широкой души и удивительного чувства слова, я у него очень многому научилась. Прежде всего – он вселил в меня уверенность в собственных силах.

- Что же послужило импульсом к литературному творчеству?

- Я никогда не думала, что буду писать. Мечтала быть зоотехником. В доме – множество животных. Представляете – идет утка, за уткой гонится кошка, за ней – собака... Писал всегда Володя, мой брат – поэт Владимир Соколов, и это в семье было главным... Но и он, и его первая любовь Инна Веткина все время заставляли меня писать. Им нравились мои длинные письма. Позже Володя стал дружить с прозаиком Сергеем Никитиным. Я в него влюбилась. Чем реже он приходил, тем больше я его любила. Это была невероятная детская любовь. Я решила его чем-то удивить. Примером для меня была Инна Веткина, которая рассказывала какие-то невообразимые истории. Позже она стала известным сценаристом, по ее работе сняли любимый многими музыкальный телефильм «Приключения Буратино». По примеру Инны я решила удивить Сергея такой историей и написала рассказ «Катька». Сочиняла его для Сергея – с любовью. ...С тех пор так и пишу.

- Профессия детского писателя – обязывает ли она к особенному нравственному напряжению. Есть ли, на ваш взгляд, какие-то присущие только детской литературе моральные принципы? Что это значит – писать для детей?

- Я очень не люблю нравоучительства, прямолинейной морали в моих рассказах никогда нет. Не должно быть давления на читателя, особенно на детей. Я не помню, но кто-то из классиков сказал: «Для детей надо писать точно так же, как и для взрослых, но только лучше». Я пишу по наитию.

- Марина Николаевна, большое место в вашей жизни занял ваш брат – выдающийся русский поэт Владимир Соколов...

- Да. После смерти Володиной жены, нам с мамой остались их дети. Когда говорят о моем брате, эту сторону жизни замалчивают... После трагической гибели Хенриэтты Поповой-Соколовой в 1961 году моя жизнь была в основном посвящена двум его детям. На творчество – только то, что оставалось...

- Сейчас о Владимире Николаевиче очень много пишут мемуаров и воспоминаний – среди авторов есть и Константин Ваншенкин...

- К сожалению, сейчас Владимиру Соколову пытаются написать новую биографию, оторвать его от дома и семьи. Негодование вызвали у меня и всех, кто хорошо знал нас, растиражированные «Вагриусом» клеветнические домыслы Ваншенкина. В 1953 году среди прочих посетителей нашей квартиры в Славянском базаре несколько раз мелькнул незаметный низенький человек. Володя сказал, что это поэт Ваншенкин, «мастер бытовой детали». Больше он не появлялся. Только после смерти брата «мастер детали» стал пинать «мертвого льва», обливая грязью и ложью, учить, как надо было писать. Он оскорбил нашу мать, вырастившую детей, двух внуков-сирот, всю жизнь посвятившую архивному делу. Она закончила Институт истории искусств в Ленинграде, знала французский и старославянские языки, была высокообразованной женщиной. Не будь мамы – не было бы большого русского поэта... Он не только бы не родился. Просто она сумела подготовить почву для развития его внутреннего мира, привила ему чувство истинного русского слова – абсолютный литературный слух, без малейшей фальши.

...Но самое безнравственное – глумление по поводу смерти Хенриэтты Соколовой. Оскорбленная Ярославом Смеляковым (было разбирательство), она выбросилась из квартиры писателя Василия Ажаева. «Тетя Буба на парашюте пролетела...», – «острит» Ваншенкин. «Нестиранная простынка», «неструганные доски», «самодельные лавки», «ужасающая бедность», «берлога» – все это грязные досужие вымыслы Ваншенкина...

- И сейчас вы много времени отдаете Владимиру Николаевичу, его поэзии...

Когда не стало брата, на Пасху мне приснился сон. Володя вышел из светлой комнаты и говорит мне: «Я там работаю секретарем секции поэзии и хочу, чтобы ты была моим заместителем». Во сне я сказала, что подумаю, и проснулась. Почему он сказал мне это?.. Наверное, потому, что я должна доделать в жизни все то, что не успел он – восстановить истину – и о семье, и о нем. Я это сделаю, я издам большую книгу из писем – мамы, отца, Володи, его друзей и возлюбленных, и воспоминаний, из которых видна настоящая наша жизнь.

- Вечера, посвященные творчеству Владимира Соколова, ваши выступления в школах, конкурс стихов его имени в районной газете, визиты столичных литераторов, книга стихов лихославльских поэтов «Беседка». ...Все это страницы задуманного вами памятника?

- Поэтический Лихославль ожил, когда стали печататься стихи неизвестных авторов. Ко мне подходили люди с благодарностью за то, что слово брата растопило холодный лед замалчивания местных поэтов. А их оказалось так много... Талантлива Любовь Гордеева, смысл и значение своеобразной поэзии которой доступны только мыслящим людям. Светлые стихи у чернобыльца Сергея Иванова, который не сломался и выжил, многих других... Это тоже все его заместители.

- Марина Николаевна, где же вы находите силы, чтобы жить не только для себя, а так много – для других?

- Наверное, об этом я написала свою книгу «Цветные карандаши». Надо уметь сохранить разноцветный мир, даже если вас кто-то когда-то обманул и украл ваши цветные карандаши. Зачем нужны карандаши, если все вокруг и так разноцветное... «...Девочка шла домой, у нее не было больше цветных карандашей, но опять сияло небо, светило солнце, дрожал золотистый воздух... Она шлепала по пыли босыми ногами и тончайшая горячая пыль взрывалась фонтанчиками...».

Кузьмин В. Марина Соколова: «...С тех пор пишу с любовью» // Тверская Жизнь. 1999, 8 окт.

Владимир Соколов: "…Делать втихаря дело поэзии"

Владимир Соколов, конец 1980-х годов

18 апреля исполнилось бы 70 лет русскому поэту Владимиру Николаевичу Соколову. Его путь в литературу начался в небольшом среднерусском городке Лихославле в самом центре Тверской области. В лихославльском саду у дома Соколовых стояла старая шатровая беседка, которая, как признавался поэт в одном из своих последних интервью, "сыграла большую роль в его литературном воспитании". Её стены были исписаны стихами Ахматовой, Блока, Гумилева, Северянина.
Помню беседка стояла
В зарослях сада шатром
Бабушка, мало-помалу
Твой забывается дом.
Но не такая уж малость
Темного леса гряда,
Воздух, которым дышалось
Так, как потом никогда.
К слову сказать, сестра поэта, прозаик Марина Соколова, вернувшаяся несколько лет назад из столицы на родину, возродила беседку. А ее московские друзья, поэты Л. Медведникова, Т. Жирмунская, Л. Румарчук оставили в ней свои стихи и написали самое любимое из Владимира Соколова.
После войны семья Соколовых поселилась в Москве в бывшем "Славянском базаре". Их дом стал местом, где могли найти пристанище многие русские поэты. К. Ваншенкин вспоминает о том, как и блины на вечерах в доме Соколовых "спасли от голода" многих послевоенных поэтов, перебиравшихся из провинции в Москву с лейтенантскими погонами на плечах. Здесь начиналась и литературная карьера "трех мушкетеров" русской поэзии — Роберта Рождественского, Владимира Соколова и Евгения Евтушенко. Три неразлучных друга в юности так и одевались на костюмированные новогодние балы в ЦДРИ — Владимир, Роберт, Евгений…
Это потом у каждого из них будет своя школа, свое направление в литературе. Школу Соколова критики назовут "тихой"… Так он и войдет во все литературные справочники и энциклопедии. Но какая глубокая сила, какие творческие муки и переживания скрывались за этим определением, если поэт, когда-то смело во всеуслышанье заявлявший — "поэзия в алиби не нуждается…", вдруг в начале 90-х начал работать над поэмой, которую, словно оправдываясь за что-то, назвал "Алиби":
Так где я был, когда вы воду в ступе
Толкли со всей своей системой вкупе?
Я уходил в мучительные дали —
Вот где я был, пока вы заседали…
Как много стоило поэту его "тихое дело поэзии". Несколько писем совсем юного, но уже известного поэта его первой возлюбленной режиссеру Инне Веткиной и записки на полях студенческих тетрадок Литинститута могут поведать об этом…

Владимир Кузьмин

Из записных книжек

Я сейчас, как человек, выигравший 100000 и спешащий поскорее промотать остатки сбережений, оказавшихся перед ликом этой новой цифры жалкими, мешающимися в карманах…
Я тороплюсь развязаться с залежавшимися стихами и образами перед небом новых мыслей и настроений.
11 января 1949 года.

Что я делаю? На что я трачусь? Если б эти ненужные строки были бы блестящими, но ведь и этого нет… Извивы бесполезности всей этой лирики разжижают чернила, ослабляют энергию лиры. Не стоит обманывать себя. Это не поиск. Нет в них даже попытки связать себя со всеми… Как найти эту дверку в мир, где нет ненужных, разобщенных слов, где бы я заговорил полным голосом, способным удивить самого себя. Боже мой! Мне ведь стыдно читать эти стихи кому-то. Мне самому…
Вот так и буду шелестеть
Увядшими словами,
Представленными на листе,
Использованном вами.
25 октября 1948 года.

Жил-был поэт. Ему все время хотелось писать о самом сокровенном о самом тихом - потому что его сокровенное крылось вдали от того, что век за веком уже зовется суетой сует. Ему все время хотелось писать о том, мимо чего проходили остальные равнодушно, потому что это и было его сокровенным. Мир - в котором живет он один, а остальное "постольку поскольку". Как он его охранял! Как дорого ему было каждое его проявление в жизни и в стихах.
Но жил этот поэт в такое время, когда право на эту сокровенную тайну отрицалось. И тем более у поэтов! Поэтому писать о сокровенной тишине было невозможно - потому что это никому не нужно, а от поэта требовали общеполезных стихов. И он стал искать точки соприкосновения своей тишины с этой пресловутой "суетой". Полезными ли были эти поиски… Оказалось, что такая точка есть. Этот тот единственный человек, проживающий в этом краю незаметном - сам поэт. Он все-таки был человеком своего времени. И его тишина была частью той великой тишины, которую отстаивала его страна. Поэтому он мог и имел право говорить о себе, потому что и его коснулась эпоха, и он попал в тяжелый переплет вместе со всем человечеством. И он написал стихи. Неожиданно эти стихи оказались событием. Это было новое отношение ко времени и человеку нового поколения. И люди нового поколения увидели в этом поэте своего трибуна. Они стали звать его к себе. Они стали идти к нему. О нем заговорили как о выразителе своего мира. А он все-таки больше был певцом этой тишины, чем этого жестокого прекрасного времени. Они - его современники и сверстники - сказали ему пусти нас в свой мир, мы хотим быть там с тобой, потому что мы ожидаем увидеть там свои миры, объединенные в одно целое, и вознесенные на голову выше тем, что зовется искусством. Так пришлось поэту оглянуться в свой истинный мир сокровенной тишины, встать перед требованием своего сердца, которое все-таки было сердцем гражданина, а не поэта - что-то сделать… Что!? Заселить этот мир чувством и людьми и надеждами и судьбами своего великого поколения?...
Что мне делать?…
Делать втихаря дело поэзии.
Октябрь 1948.

Опять о Боратынском.
И, отрываюсь, полный муки,
От музы, ласковой ко мне,
И говорю: до завтра звуки,
Пусть день угаснет в тишине.
Ведь вы посмотрите: До завтра звуки! Насколько своеобразным и оригинально поэтически мыслящим человеком надо было быть, чтобы так смело сместить строго тогда разграниченные вещи: житейское "до завтра" и высокое - поэтические "звуки". Ведь это только большим поэтам подвластные вещи. Ведь это же Маяковский когда-то точно так же смело, крикнул: Мама, у меня пожар сердца…
Как будто соседу сказал: у меня грипп. Как-то никто не замечал, почему это место в "Облаке…" так действует: под этими словами, если быть чутким, слышится вдруг нота какого-то истерического смеха. Потому что в этом приеме сказывается какая-то улыбка. "До завтра звуки". Не могу объяснить, но это говорит о многом. И таких вылазок в будущий поэтический язык у Боратынского очень много. Ели у Пушкина они все очень точны и реалистичны, даже как-то внешне очень предметны, то у Боратынского все это несколько неопределенно, даже как-то декадентно. Но это совсем не в плохом смысле. Это - какая-то тонкость совершенно необходимая и у реалистов.
Октябрь 1948.

Из писем Инне Веткиной
5 мая
Здравствуй милая Инночка. Не получаешь ты моих писем. И почему это? Я их по-моему каждый день пишу и отсылаю …Далеко стучат колеса. Умный и занятный стук…
Ина! Неужели тебе не надоело выслушивать от меня в каждом разговоре и в каждом письме…
- даже не знаю, как это назвать - мне очень тяжело и бессильно.
Милая моя.. хорошо, что я хоть сказать это могу кому-то.
Как я должен завидовать Володьке Котову (поэт, сотрудник газеты "Комсомольская правда", друг В. Соколова), написавшему (это 4 мая было напечатано в "Комс. Правде") талантливую и свежую поэму.
Ина!
А тебе ведь не кажется, что мне уже не стоит писать стихи про улицу. Прочитай Володьку. В первой части там есть нечто про то же. Как мне нужен твой голос! Это стыдно…
Ты видишь, что со мной стало?
Я тут читаю газеты. Вернее, покупаю каждый день, их у меня целая куча. Читаю-то я их так себе.
Много в них интересного.
Что я еще делаю? Ух! Как мне это надоело. И дело не в командировках, не в поездках на заводы, дело в поэтическом здоровье. У меня сейчас такой кризис, что неизвестно, чем это кончится. Как мешки с мукой летят за борт целые строфы, чтобы не обесценить другие. И, может быть, худшие по качеству.
Как я себе приелся!
И тебе, наверно.
Прощай.
Володя.

Абхазия, Ахали Афон, Санаторий № 3, палата 37. В. Соколов, 6 мая
Когда я читаю в чеховских письмах такие строчки, как "Иван Щеглов написал драму, а я гуляючи отгрохал комедию" или "Щеглов мне не конкурент… Говорю сам себе, чтобы показать, как я доволен своей работой. Пьеса вышла скучная, мозаичная, но все-таки она дает мне впечатление труда. Вылились у меня лица положительно новые"… и т. д., и т.п. - у меня внутри вдруг загорается нечто подобное. Мне самому хочется написать такие строки, я сам начинаю чувствовать в себе необходимость творчества, дела, работы. Я вспоминаю начатые строчки. Мысли начинают крутиться вокруг них…
Наслаждение! Эти письма. Я прочитал почти том. Весь 1888 год и почти половину 89-ого. Приятно споткнуться о такие слова: "Я в Абхазии! Ночь ночевал в монастыре Новый Афон, а сегодня с утра сижу в Сухуми. Природа удивительная до бешенства и отчаяния. Все ново, сказочно, глупо и поэтично. Эвкалипты, чайные кусты, кипарисы, кедры, пальмы, ослы, лебеди, буйволы, а главное - горы, горы, горы без конца и края и т. д., темно синее море и т. п.
Еще - "…из каждого кустика со всех теней и полутеней на горах с моря и с неба глядят тысячи сюжетов. Подлец я, что не умею рисовать" (из письма А. С. Суворину).
Очевидно обстановка действует сходно даже на разных людей - мне вроде кажется теперь, что я допустил в своих письмах немного похожего на некоторые фразы Чехова. Но какая разница. Одни видят массу материала в каждой травинке здешних мест. Другой шляется, ничего не видя кроме собственного нутряного чертополоха. Первый - истинный художник. Второй - заблудившийся мальчик.
Невдалеке от меня на каменной террасе, под деревом сидят маленькие девчонки и поют с такими вибрациями, что не понятно как это они запоминают такие мелодии - (какое сладкое и рисующееся слово - мелодия…).
А за облезлыми голубыми перилами внизу, уходящее в гору, к горизонту - море. Синяя степь. Иногда ловишь себя на обманчивой мысли: кажется, что видишь телеграфные столбы на горизонте. До того этот горизонт странен для моря и непохож на воду.
Сегодня у меня хорошее настроение. Проживаю билет, чувствую себя подлецом перед московской родней. Но эта мысль еще больше склоняет к питью, потому что русские интеллигенты, столь вдохновившие моего отца - оставили и в моем нутре след: наслаждение в чувстве собственной виновности и подлости. Хотя это слова скорее для Додика (Д. А. Ланге — школьный друг В. Соколова, врач), чем для тебя. Он в этом отношении просто идеал. В этом еврее собраны все отрицательные русские черточки, воспетые Чеховым. Кроме, конечно, и ряда чисто еврейских. Черточки довольно обывательские. Но это все так - плутовство.
А между прочим, я б с удовольствием получил письмо от Давида Александрыча. С тобой я и так усиленно переписываюсь, что у меня выработалось впечатление постоянного общения, хотя одна сторона молчит и молчит. Великая немая.
Прости.

© Кузьмин В. «…Делать втихаря дело поэзии» [поэт В. Соколов] // Тверская Жизнь. 1998, 18 апр.

Поэзия создает красоту...

17 апреля в Лихославле в районном Центре культуры и досуга прошел литературный вечер, посвященный 70-летию со дня рождения Владимира Соколова. Инициативу его проведения поддержали администрации района и г. Лихославля, департамент по культуре и образованию администрации области, редакция журнала «Русская провинция». Из Москвы в районный центр приехала вдова поэта М. Роговская, а также многие известные поэты и критики: С. Лесневский, В. Смирнов, Л. Румарчук, Т. Жирмунская, Э. Славгородская, А. Парпара, поэт из Минска А. Скоринкин, актриса О. Куликова, скульптор В. Дудник, из Твери — М. Петров и А. Гевелинг, Е. Сигарев и К. Рябенький, В. Кузьмин и Е. Борисов, группа студентов тверского Колледжа искусства и культуры с преподавателем словесности А. Парфеновым.

Литературный вечер открыла сестра поэта, М. Соколова, рассказавшая об отношении поэта к малой родине, дому, семье, матери.

Выступил профессор Литинститута В. Смирнов: «…Относительно незадолго до смерти В. Соколов написал потрясающие слова:

Я устал от ХХ века, от его окровавленных рек,

И не надо мне прав человека, я давно уже не человек,

Я давно уже ангел…

Это немыслимо, но в то же время в духе стихов Мандельштама, Есенина, Блока, которого он чувствовал и понимал просто как никто… Всегда за поэтами такого уровня, такой чистоты голоса, такой воли и свободы стоит вот такая сегодня, быть может, горестная поздне-весенняя земля. И эта земля родит ту поэзию, выразителем которой стал В. Соколов …».

Поэтесса Л. Румарчук, поведав слушателям историю своего поэтического взросления, которое прошло рядом с В. Соколовым, напомнила: «Каким бы маленьким не было селенье, оно становится знаменитым, если там родился знаменитый человек — так что вам повезло: ваша лихославльская земля родила большого настоящего поэта, чье имя стоит вровень с самыми видными поэтами современности...».

Трепетно рассказала о своем знакомстве с В. Соколовым редактор московской газеты «Достоинство» поэтесса Т. Жирмунская. «В 1957 году нас пригласил Ташкент, который трясло землетрясением. Сейчас мне даже странно вспоминать, что в эти дни, когда еще не успокоилась стихия, когда было столько развалин, когда так много у Ташкента было забот, нас, группу молодых поэтов, пригласили приехать. В эти трагические дни ташкентцам были нужны стихи. Спутники у меня были очень интересные — Ф. Искандер, А. Яшин и В. Соколов. Нас утром везли к строителям в палаточный городок, потом нас везли в чудом уцелевший дом культуры — там собирались совершенно другие люди… И В. Соколов, которого я знала еще по Литинституту, он, как мальчик, а он был уже тогда широко известный в нашем кругу поэт, по первому слову срывался — туда, сюда…, читал безотказно стихи… В стихах Соколова Ташкент остался совершенно зримыми строками».

Директор ТОКЖИ Е. Борисов сообщил, что «по договоренности с О. Пищулиной областное издательство включило в «Пушкинскую серию», издаваемую за счет средств областного бюджета, книгу-сборник стихотворений В. Соколова».

Редактор журнала «Русская провинция» М. Петров вспомнил о том, что «в 60-е годы имя Соколова было немного в тени. Но когда мы прочли его строчки, то мы вдруг поняли, что это поэт, который определяет нашу внутреннюю жизнь. Соколов производил впечатление очень одинокого человека. Он всегда был какой-то отдельный и сразу видный в толпе. В нем была какая-то чеканность, во в сей его личности, в его фигуре, в его трости, с которой он в последнее время ходил… Вокруг него было какое-то поле подлинного художественного одиночества, и переступить эту черту было очень сложно… Наш журнал во втором номере публикует прекрасные воспоминания М. Соколовой о его детстве и юности, материалы О. Шестинского о поездке в Болгарию, впервые будет опубликована речь Соколова на ее вручении ему премии в Болгарии.

Вслед за М. Петровым В. Кузьмин и в частности сказал: «Здесь на этой сцене у портрета Владимира Николаевчива я подумал о том, что мне сейчас столько же, сколько было Соколову, когда у него вышел первый поэтический сборник —»Утро в пути», у которого было и другое название, оставшееся в черновиках — «Крылья». Этот первоначальный образ как нельзя точно передает состояние его души — состояние вечного полета, неприземленности… В годы, когда творил Соколов, это стоило очень многого. Но он отстоял право свободного полета своей поэтической души».

Поэт Е. Сигарев прочел свой поэтический экспромт:

Сказали все, одно добавлю:

Поэзия не стала глуше —

Спасибо люди Лихославля

За то, что сохранили души,

За то, что сохранили слово —

Спасибо вам за Соколова».

Лауреат Государственной премии, президент Международного фонда имени М. Ю. Лермонтова поэт А. Парпара начал свое выступление с известных слов «Гении рождаются в провинции, чтобы жить и умереть в Париже». «… У Соколова когда-то были стихи, посвященные своему другу Анатолию Передрееву… Так сложилась судьба, что три замечательных поэта — я их назову по степени ухода из жизни — Н. Рубцов, А. Передреев и В. Соколов дружили, общались… Их жизни были тесно взаимосвязанны, строчки перетекали от одного к другому… «Тихая» поэзия Соколова звучит громко, она была противопоставлена «барабанной» поэзии, в которой нет ни сердца, ни ума».

С особым вниманием зал слушал выступление гостя из Белоруссии, поэта А. Скоринкина: «Мы познакомились с В. Соколовым на Кавказе, нас познакомил Лермонтов, его дух, имя его. До этого я преклонялся перед поэзией Соколова, он по сути и открыл мне глаза на современную русскую поэзию… Мы выступали в Железноводске, Владимир Николаевич в заключении своего выступления прочитал стихотворение «Я устал от ХХ века…». Я думаю это настоящий эпиграф для всей его поэзии… Его стихи написаны кровью. Он сумел, несмотря на все эти потрясения и катаклизмы, остаться самим собой. Пройдет время, забудется подлость, и тихий голос Соколова пробьется…».

О своей многолетней увлеченности поэзией В. Соколова поведал известный тверской поэт К.Рябенький: «Поэзия Соколова проникнута легкой грустью… Я прочитаю небольшое свое стихотворение, которое бы не могло родиться, если бы не было поэзии В. Соколова.

Я не забуду мгновение:

Чистая гладь на реке.

Девочки светлое пение,

Синий букетик в руке.

Робкие губы застенчиво

Шепчут святые слова.

Девочка, ставшая женщиной,

В эту минуту права…

Литературовед Ст. Лесневский привез видеозапись фильма о В. Соколове, снятого по сценарию Е. Евтушенко. «…Когда-то меня привело на Тверскую землю солнце пушкинской поэзии, я побывал в тех местах, которые вдохновляли русского гения. Вот это выражение — «русский гений» — впервые оно употреблено В. Соколовым: «…для того ли русский гений в поле голову сложил». Прекрасно, что сегодня здесь, в Лихославле, мы открываем новую поэтическую землю, которую до поры до времени скромный Владимир Соколов, очень сдержанным человек, хранил в своем сердце. Это место принадлежит не только лихославльцам, но и всей России.

Завершая вечер, глава администрации Лихославльского района В. Иванов сказал: «Поэзия создает красоту. И пока она существует, Россия будет строится, ее будущее впереди. Мы очень рады, что вы посетили наш город, что так тепло и искренне говорили о нашем земляке. Сегодняшний вечер прошел совершенно непринужденно, в каждом слове чувствовалась подлинная русская душа…».

© Владимир Карцев

«Я забыл свою первую строчку…»

О том, как рождаются стихи, создаются романы и рассказы написано множество книг. Философы и художники бесконечно задаются этим неразрешимым вопросом, ученые посвящают исследовательские работы.
Откуда приходит вдохновение? Каких усилий это стоит художнику? На эти и другие вопросы есть разные ответы, и нет ни одного, который бы мог удовлетворить всех. И даже когда все тайны человеческого существования будут открыты, именно эта, последняя из них, быть может, останется незыблемой.
Но есть ветхие, чудом сохранившиеся писательские черновики. Их обыкновенная участь у художника – оказаться ненадолго в корзине для бумаг, а потом уйти в небытие. Но мы, читатели и любопытствующие историки-потомки, останавливаясь в бессилии перед пониманием таинства возникновения художественного образа, нашли им применение иное, чем их создатели. Мы храним старые рукописи и черновики. Нам необходимо реальное подтверждение тому, что «рукописи не горят».
Семь месяцев назад ушел из жизни поэт Владимир Николаевич Соколов, родившийся на Тверской земле. В центральных журналах, как это обычно бывает, уже появились первые публикация «из стола» поэта. И мне его сестра Марина Соколова доверила разобрать архив молодого Соколова – письма, записки, черновики. Автографы Е. Благининой, П. Антокольского, В. Луговского и его жены, С. Никитина и множества других людей – знаменитых и тех, чьи имена сегодня едва ли кто помнит.
Любовные письма, любовные стихи… Уж нет в живых некоторых их адресатов. Вот «Записка» Э. С...ой. Когда-то она предназначалась только ей, единственной. Но мама Владимира Соколова, старый архивный работник, разгладила оказавшийся в корзине беловик.
Из россыпи бумаг я извлек помятый пожелтевший лист, на котором привлекла внимание первая строчка – «звезда полей…». Этот образ сквозной для русской поэзии ХХ века, но есть только два стихотворения, прочитав которые, запоминаешь его навсегда – у Соколова и позднее у Рубцова.
Архив Владимира Соколова, который я держал в руках, - наш, Тверской. Это письма на родину и стихи о родине – 50-х, 60-х, 70-х… «Лихославль для меня очень много значит…», - пишет Соколов в открытке из далекой Болгарии. Лето, проведенное в Лихославле, обыкновенно завершалось новым поэтическим сборником, последний раз это было в 1978. Как итог появилась книга «Сюжет» с одноименной поэмой и многими «лихославльскими» стихами. За нее В. Соколов был удостоен Государственной премии. А потом в течение почти пятнадцати лет изоляция от дома – в цепях воспеваемой Марианны.
«Звезда полей…». Уж не случайно черновик именно этого стихотворения затерялся среди писем студента Литинститута домой, к маме, к сестре. Об этом же и последние строки, сиротливо оставшиеся на рабочем столе: «Всем небосводом, без обмана, Глядящий в душу край родной».
Быть может, прикоснувшись к этим черновикам, действительно, можно проникнуть в самую глубину, можно понять самую суть божественного дара, данного настоящему поэту.

Владимир Кузьмин,
кандидат филологических наук ТвГУ.
На фото: В. Cоколов с сестрой и мамой,
1950-е годы.

ЗАПИСКА
Э. Слав…ой
Пусть часть души моей в могиле,
Но так, как властны лишь рабы,
Я все ж беру тебя в богини
Моей нечаянной судьбы.
Я возвожу, я короную:
Живи, наследуй, помыкай.
Я к прошлому тебя ревную
И к будущему. Привыкай!
Кокетничай. Последней дурой
Шути душой моей, стихом.
Но лишь не будь литературой,
С которой близко я знаком.
Шипи змеенышем в получку,
Коварной коброю гляди.
Валяй, ходи со мной под ручку…
Ты – все, что будет впереди.
Пусть часть души моей в могиле:
Она жила. Она была.
Я увожу тебя в богини
Любого моего числа.
Давай играть на все: ты крепость,
А я защита от вражды!
Девчонка, милая нелепость,
Наследница чужой беды…
27 декабря 1962 года.

Звезда полей
"Звезда полей, звезда полей над отчим домом
И матери моей печальная рука…».
Осколок песни той над Тихим Доном
Из чуждых уст настиг меня издалека…
И воцарился мир, забвенью неподвластный.
И воцарилась даль пшеницы, ржи и льна!
Нам не нужны слова в любви настолько ясной,
Что ясно только то, что жизнь у нас одна.
Звезда полей. Звезда! Как искорка на сини.
Она зайдет? Тогда зайти звезде моей.
Мне нужен черный хлеб, как белый снег пустыне.
Мне нужен белый хлеб, как женщине твоей.
Звезда, надежда, мать, ты тленью не подвластна.
Не сетуй, что молчу, взрастила, так прости! –
Нам не нужны слова, когда настолько ясно
Все, что друг другу мы должны произнести.

P.S: Стихотворения “Записка” и черновик “Звезды полей…” публикуются впервые.

© Кузьмин В. «Я забыл свою первую строчку…» [поэт Владимир Соколов] // Тверская Жизнь. 1997, 14 окт.

Приют седоволосых муз - Владимир Соколов

"Хоронили поэта Владимира Соколова... Мягкий снег медленно падал на провожающих, на мертвое лицо поэта, обращенное к небу.

Старый друг Соколова, считающий себя учеником его, Евгений Евтушенко, распростер свою шапку над лицом так странно и горестно неподвижным, и поэтесса Тамара Жирмунская, осторожно касаясь салфеткой, стирала с лица попавшие снежинки.

А снег все падал и падал, последний снег поэта на земле. А когда-то на заре жизни он написал стихи о первом снеге.

Поэты были вместе, и смерть одного из них собрала их в единое и неделимое, и свет их единоличный - тлеющий, мерцающий робким светильником среди хаоса, объединившись, соединившись здесь, у гроба ушедшего, делала их общий светильник мощным, и свет этот единый уходил высоко в небо и в ширь, поглощая хаос, растворяя его. И все, кто прикоснулся к этому единому мощному светильнику, унесли с собой его частицу, потому что где "поэзии витает Дух Святой, скорбь отступает".

С этого печального репортажа писательницы Лидии Медведниковой в лихославль-ском доме детского прозаика Марины Соколовой начался вечер памяти поэта Владимира Николаевича Соколова. В 69-й день его рождения здесь собрались, наверное, самые близкие и самые первые его друзья и родственники.

Из Москвы по этому случаю приехали поэтессы Л.Ру-марчук, Т.Жирмунская, режиссер Д.Тихомиров и Л.Медвед-никова. Каждого из них связывает с Владимиром Соколовым, его поэзией свое - совершенно особое. Именно об этом - самом затаенном и искреннем, что неведомым образом сближает, объединяя, человеческие сердца и души, много говорилось за поминальным столом.

Свеча горела, таял воск и плакал медленно слезами под портретом еще совсем юного мальчика, которого ждала нелегкая судьба большого русского поэта. Звучали стихи Соколова и о Соколове, возвращалось прошлое мелкими подробностями воспоминаний. Изредка воцарялось молчание, и тогда отчетливо слышалось прерывистое потрескивание воска. Взгляд невольно обращался на этот звук, встречая открыто смотрящие в мир глаза художника.

Вспоминала поэтесса Лариса Румарчук: - Я познакомилась с Володей когда ему было 25. Конкурс в литинститут был 50 человек на место, но я удивительным образом поступила. Володя в это время литинститут уже закончил и учился в аспирантуре, но поскольку литературный институт все очень любили, то он приходил туда каждый день, даже если не было занятий. Когда я еще училась в школе, я прочла в журнале "Молодая гвардия" стихотворение Владимира Соколова "Первый снег": "...хоть глазами памяти я тебя увижу..." Но только в литинституте мой друг Евтушенко познакомил меня с Соколовым, который произвел на меня очень большое впечатление: молодой, красивый, с очень загадочным видом. Он никогда не раскрывался, говорил мало, не произносил никаких банальностей.

Мы подружились - Володя, Женя и я и собирались у Евтушенко на 4-й Мещанской, читали стихи. У меня не было стихов о любви. Как-то я читала стихи, а Соколов сказал: "А мне нравится, что у Лоры еще нет стихов о любви, это очень трогательно". Я расстроилась. Выходит, что я еще ребенок, который не дорос до этого серьезного чувства. Я обиделась и сразу же стала сочинять какие-то стихи о любви.

А потом пришла и настоящая любовь, любовь к Володе.

И я поняла, что и мои стихи о любви, и Женины были высосаны из пальца, и только он - Володя, пронзительный лирик, овдовевший уже в тридцать лет, знал, что такое настоящая любовь.

Продолжила поэтесса Тамара Жирмунская: «Володя был удивительным поэтом любви. Сейчас я работаю в газете старшего поколения "Достоинство". И вот незадолго до 8 Марта меня спросили, как я хотела бы отметить этот праздник. И я решила дать лучшие стихи о любви, написанные мужчинами женщинам, начиная с Маяковского. Я перелистала массу томов и выбрала только семь, среди которых замечательное стихотворение Владимира Соколова "Венок".

Вот мы с тобой и развенчаны.

Время писать о любви...

Русая девочка, женщина,

Плакали те соловьи.

Пахнет водою на острове

Возле одной из церквей.

Там не признал этой росстани

Юный один соловей.

Слушаю в зарослях, зарослях,

Не позабыв ничего,

Как удивительно в паузах

Воздух поет за него.

Как он ликует божественно

Там, где у розовых верб

Тень твоя, милая женщина,

Нежно идет на ущерб.

Истина ненаказуема.

Ты указала межу.

Я ни о чем не скажу ему.

Я ни о чем не скажу.

Видишь, за облак барашковый,

Тая, заплыл наконец

Твой васильковый, ромашковый

Неповторимый венец.

Я в литинституте знала Володю как друга Ларисы Румарчук. Но в 1966 году меня и еще нескольких писателей, среди которых был и Владимир Соколов, пригласили поехать в Ташкент после ужасного землетрясения. И именно там он как-то мне открылся. Я увидела, что это человек очень мужественный. Мы боялись, что вот еще что-то рухнет, а он выглядел настоящим рыцарем находил для нас удивительные слова. Когда я вернулась

из Ташкента, спустя некоторое время вышел очередной "День поэзии", и там я увидела стихотворение "Поэтессы", в котором, как мне кажется, запечатлелись и наши с Володей беседы в Ташкенте.

Мне нравятся поэтессы

Их пристальные стихи,

Их сложные интересы,

Загадочные грехи...

Встреча в лихославльском доме Марины Соколовой закончилась. Под вечер вместе со столичными поэтессами в сад, где растет величественный Володин дуб, вышли его земляки, жители воспетой им Озерной улицы, и на стенах возрожденной шатровой беседки по старой традиции еще семьи писателя Михаила Козырева написали стихи.

Там, где обрываются все дороги...

Марина Соколова, член Союза писателей России, г.Лихославль

Когда мы с братом Володей вернулись из Лихославля, где все лето жили у бабушки, то маленькая комната в нашей двухкомнатной квартире оказалась почему-то запертой. На ее двустворчатой двери висела на веревочке коричневая сургучная печать, и сорвать ее и открыть дверь мама почему-то не разрешала.

Жили мы в старинном доме, в самом центре Москвы, в бывшей гостинице "Славянский базар".

Открыть дверь нам очень хотелось, потому что в той комнате остался деревянный большой линкор моего брата, и его в щелку под дверью было хорошо видно. Я очень часто ложилась под дверью и смотрела в щелку на голубой почти метровый корпус корабля .

Но самое странное, что исчез куда-то папа. В шкафу висел его китель с золотыми нашивками на рукавах, в прихожей висела морская черная шинель, а отца все не было и не было. Наш папа был капитан второго ранга. Мама сказала, что он в командировке. Но по тому, как взрослые говорили об этом, как о чем-то шептались, я поняла, что отец не в командировке. А где? Где папа, если оттуда никак не может приехать домой? По шепоту взрослых я поняла, что он никак не может оттуда выбраться. Я представила массу дорог, тропинок, железнодорожных путей, они все бежали-бежали куда-то вперед... и вдруг обрывались. Там, где они обрывались и откуда никак нельзя было выбраться, вот там и был мой папа. Так я представляла то, о чем говорили взрослые. А как это называется, я не знала. Знала только, что оттуда никак нельзя выбраться... Там же обрывались все дороги.

Теперь у нас не было домашней работницы. Не приезжала к нашему дому легковая машина, черная "эмка", чтобы везти папу на работу. А мне эта машина очень нравилась, потому что я могла смотреться в ее полированную дверцу, как в зеркало, и помещалась там в полный рост. Теперь подолгу я оставалась дома одна. Мама уходила на работу, брат в школу, и я начинала придумывать, чем бы мне заняться... В школу мне предстояло пойти только через год.

Сначала я брала стул и ставила его к стене под репродуктором. Потом влезала на него, моя голова оказывалась на одном уровне с черной тарелкой радио, и я начинала слушать передачи. Особенно я любила сказку о "Звездном мальчике", но песни мне тоже очень нравились. Например, о Щорсе. Стихи и песни о товарище Сталине я тоже очень любила. В них рассказывалось, какой Сталин хороший и как его все любят.

Унас в доме висел портрет товарища Сталина. На руках он держал девочку. Я не завидовала девочке, которую на руках держал сам товарищ Сталин, я завидовала прическе товарища Сталина. Мне казалось, что у него очень красивая челка. У Сталина не было никакой челки, и волосы его были просто зачесаны назад, но мне почему-то казалось, что у него красивая густая челка. У меня тоже была челка, но она закрывала половину лба, а у Сталина был виден весь лоб.

Однажды, прослушав полчаса по радио стихи и песни о Сталине, я взглянула на его портрет и с сожалением поняла, что такой красивой челки у меня никогда не будет... Но тут мой взгляд упал на наш синий абажур, и я тут же решила постричь бахрому абажура так, чтобы у него тоже была челка, как у товарища Сталина.

Я поставила на обеденный стол под абажуром два стула, на них взгромоздила третий и, взяв ножницы, взобралась на эту пирамиду. Я обрезала одну четверть бахромы, и у абажура получилась прическа с челкой. Но у товарища Сталина прическа все равно была лучше... Я осторожно сползла со своего сооружения на пол и посмотрела на абажур. Он стал похож на большую синюю прическу с челкой, но без головы.

Когда мама пришла с работы, ей все это очень не понравилось.

- Я хотела, чтобы у него, как у товарища Сталина, была челка... - оправдывалась я.

Мама расстроенно смотрела на меня и молчала.

И вдруг мне в голову пришла страшная мысль. Ведь все вокруг

- это труды Сталина - и жизнь, и солнце, и радость...

- Мама, - сказала я, - а что будет, если Сталин умрет?

Наступила длинная пауза. Наконец мама четко и раздельно произнесла:

- Больше так никогда не говори.

"Интересно, а я умру или нет?

- подумала я. - Нет. Я-то уж никогда не умру. Когда я вырасту, врачи придумают что-нибудь такое, что никто не будет умирать. И Сталин тоже никогда не умрет".

На другой день, когда я осталась одна дома, ко мне пришли три мои подружки с куклами. Сначала мы просто играли в куклы, а потом решили их вымыть.

Водопровода в квартире не было. Воду мы носили из коридора. Умывальник у нас был старинный, оставшийся от "Славянского базара". Он был похож на комод со спинкой. В "спинку" был вделан железный ящик, куда наливалась вода, а в самом комоде стояло ведро. Открываешь медный краник, вода течет в раковину, а оттуда в ведро. Воду мы в умывальник наливали, а выносить не выносили. Когда мы перемыли всех кукол, то вода протекла на первый этаж в квартиру артиста Буганова. Скандал был невероятный. Под нашей дверью собралась толпа. Жена артиста Буганова привела домоуправа, собрала соседей. Девочки разбежались, а мне Буганов сказал, что приведет милиционера и тот заберет меня. Я выбежала из дому, спряталась в соседнем подъезде и стала ждать маму. Только мама была сильнее всех и даже милиционера. С мамой я никого не боялась. Но пока не пришла мама, меня мог схватить милиционер. Я пряталась в подъезде до вечера. И как же я была счастлива, когда увидела маму, возвращающуюся с работы.

Вскоре в нашем обиходе появилось слово "скупка". Скупка - это магазин-наобо-рот. В магазине отдаешь деньги -и тебе дают вещи, а в скупке отдаешь вещи - и тебе дают деньги. Мы с мамой стали ходить по скупкам. Я не очень обращала внимание на то, что мама относила туда. Мне очень нравилось, что она брала меня с собой. Это было самое интересное в наших походах. Это так замечательно ходить вместе с мамой! А однажды то, что мама принесла, продавец-на-оборот отказался взять.

- Это нам не нужно, - он отодвинул на прилавке какую-то вещь в нашу сторону.

Я взглянула на вещь. Каково же было мое удивление, когда я увидела кожаный широкий отцовский военный ремень с металлической морской пряжкой! Папин ремень отдать чужому в скупку? А как же папа? Это же его ремень!

- Мама, - сказала я удивленно, - это же папин ремень!

Мой голос неожиданно так громко прозвенел, что все вдруг в магазине затихли. А продавец-наоборот посмотрел на меня и сказал маме:

- Ладно, давайте, - он взял ремень и дал маме двадцать пять рублей.

Мы шли домой. Впервые мне вдруг стало тоскливо и грустно оттого, что мы ходим по скупкам и относим туда вещи. Я вдруг поняла, что теперь все в нашей жизни по-другому, теперь наша жизнь стала как будто жизнь-наоборот, и мы теперь не такие, как асе. Мы теперь словно в чем-то всегда виноваты, словно постоянно моем кукол и проливаем воду на соседский потолок.

А вечером к нам пришел мамин старший брат, дядя Миша. Он был единственным, кто к нам приходил после того, как исчез папа. Он принес нам пишущую машинку и сказал, что теперь мама сможет подрабатывать, печатая на машинке, надо ей только научиться печатать. Дядя Миша - это писатель Михаил Яковлевич Козырев. Мы его очень любили и всегда радовались, когда он приходил.

Мы с братом начали рассматривать машинку, а мама в это время рассказала дяде Мише, как я залила соседский потолок.

Он задумчиво посмотрел на меня и сказал:

- Марину надо отправить в Лихос-лавль к маме.

Было решено, что в Лихославль он повезет меня сам.

Моя мама работала и смогла нас проводить только до поезда.

Когда мы подошли к нашему вагону, то у дверей увидели двух солдат с ружьями. Искали спекулянтов продуктами. Открыли наш чемодан... а он полон продуктов: сахар, масло, крупа, колбаса... Солдат начал строго отчитывать моего дядю. И тогда дядя Миша стал дрожащим от волнения своим тихим голосом говорить, что моего отца арестовали, что меня не с кем оставить, что продукты для меня и для бабушки, что он везет меня к ней. Когда дядя Миша говорил, на глазах его блеснули слезы. Так вот, оказывается, как называется то место, где обрываются все дороги и тропинки, то место, откуда нельзя выбраться, то место, где сейчас мой папа. Это называется - арестовали. Красноармеец захлопнул чемодан:

- Так бы и сказали сразу: девочку к бабушке! Проходите!

Продукты у нас не отобрали.

Мы нашли свои места в вагоне, простились с мамой, и поезд тронулся. Я впервые ехала в Лихославль без мамы. Я очень любила дядю Мишу, но все равно было пусто и больно оттого, что мама осталась в Москве, а я еду без нее так далеко...

Я смотрела в темное ночное вагонное окно, видела в нем отражение купе, задумчивый профиль дяди Миши и думала:"Только бы не заплакать". Слезы стояли в глазах, и я боялась оторваться от окна, ведь тогда дядя Миша увидит их. А плакать - это стыдно... Ведь мне уже исполнилось семь лет...

- Там же ничего не видно, - сказал дядя Миша, тоже глядя в черную ночь за окном. - Ложись спать.

Его тут же поддержали все, кто ехал в нашем купе. Он стал устраивать для меня на нижней полке постель. Но я не двигалась и неотрывно смотрела в окно. Мне очень хотелось спать, но я знала, что если я оторву взгляд от окна и встречусь глазами с дядей Мишей, то я заплачу.

Всю зиму 1940/41 года я прожила у бабушки в маленьком деревянном домике в три окна с бревенчатыми стенами, оклеенными газетами, на которых вместо украшений висели вделанные в деревянные рамки похвальные грамоты за отличную учебу Михаила Козырева за все классы Тверского реального училища.

Моя восьмидесятилетняя бабушка очень гордилась этими похвальными грамотами своего сына и очень любила рассказывать мне, как за отличную учебу дядя Миша был награжден медалью и серебряной готовальней при окончании реального училища в Твери.

Весной наше одиночество было прервано. Закончив пятый класс, приехал в Лихославль мой старший брат Владимир, затем привезли двоюродного брата Евгения, а двадцатого июня наконец-то приехала мама.

22 июня мы играли с мальчишками в футбол на нашей зеленой Озерной улице и услышали от прохожих: "Война!"

Мы побежали домой: "Война!"

Мама включила радио. Речь Молотова. Немцы без объявления войны напали на Советский Союз... Находящимся в отпусках прервать отпуск и вернуться на места работы.

Мама уехала в Москву и приехала за нами только в октябре. Работала мама в Центральном государственном архиве древних актов. Архив предстояло вывезти из Москвы. Первая партия ценнейших исторических документов уже была отправлена в Саратов. Мы должны были уехать с последней. Работы в архиве по сбору и упаковке документов было так много, что мама решила и ночевать вместе с нами в архиве.

По вечерам сотрудницы Центрального государственного архива древних актов собирались в комнате, где стояли письменные столы, кипятили чайник и пили чай. После чая меня обычно просили спеть. Меня ставили на стул, чтобы я была отовсюду видна, и я начинала петь. Я исполняла все, что слышала по радио.

Я пела "Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, как никогда", "Кукараччу", "Шел отряд по берегу" и, наконец, свою коронную "Раскинулось море широко".

И каждый раз успех был неописуемым. Центральный государственный архив древних актов был в восторге от моих песен.

Как-то утром я заметила, что мама чем-то очень расстроена. Она села за стол и стала что-то писать на белом листке бумаги. Потом встала, взяла исписанный листок и пошла в кабинет начальника архива. Я пошла за ней. После шумного успеха моих концертов мне везде разрешалось ходить.

За столом сидел мужчина в форме НКВД. Он временно замещал настоящего начальника архива, который уехал с первой партией документов.

Мама протянула ему листок:

- Это рапорт. Арестовали моего брата. Писателя Михаила Козырева.

Архив находился в системе НКВД, и если арестовывали кого-либо из членов семьи сотрудников, то те должны были писать об этом рапорт. Мужчина прочитал мамин рапорт, молча сложил его вдвое, затем вчетверо, разорвал на мелкие куски и выбросил в мусорную корзину.

- Больше никому об этом не говорите, - устало сказал он. - У вас муж арестован, а теперь еще брат... вас уволить. Куда вы денетесь с двумя детьми?.. И вообще не верьте, что война кончится через два-три месяца. Она будет длительной, поэтому берите с собой все, что сможете увезти. А главное - зимние вещи возьмите. Вон первую партию в летнем отправили... Все берите. Поезжайте домой и собирайте вещи.

Мама навязала тринадцать узлов. Тринадцатый - огромный узел с корытом. В нем была сложена посуда, когда его поднимали, он звенел, гремел и скрипел на множество голосов.

Пока я пела для сотрудников архива, мой брат Владимир тоже не терял времени даром. Увлекаясь в то время лепкой из пластилина и полярными экспедициями, он по всему зданию архива оставлял свои экспедиции из пластилина - палатки с людьми, которые должны были дождаться нашего возвращения из эвакуации. Мы были уверены, что они нас дождутся, а мы обязательно вернемся в Москву с победой.

Уплывали мы из Москвы на пароходе "Николай Гоголь" с последней партией работников архива 12 или 13 октября. Все наши вещи были свалены на пристани. К нам подошел тот самый новый начальник архива, который разорвал мамин рапорт, и вдруг взял самый огромный и некрасивый узел - корыто. Узел зазвенел и загремел на разные голоса. Мама стала предлагать ему чемодан или узел покрасивее, но он молча с огромным гремящим узлом пошел к трапу и отнес корыто в нашу каюту. Потом пароход отчалил от пристани. Все провожавшие вместе с берегом стали уплывать от нас все дальше и дальше. Остался на берегу и новый начальник архива. Что с ним стало потом, я не знаю, только помню, как мама говорила, что он работал в органах НКВД, проштрафился, и в наказание его отправили к нам в архив.

Ночью немцы бомбили наш пароход. Бомбы падали вокруг, в воду... Никто не спал. Время от времени кто-нибудь острил по поводу нашего корыта:"Соколовым не страшно - они на корыте спасутся!" Но все обошлось, в пароход не попали.

...В Саратове нас встретила первая партия эвакуированных архивных работников, тех, что уехали в летней одежде. Им говорили, что война кончится через два-три месяца, чтобы зимних вещей они не брали и не устраивали паники.

Началась новая жизнь в незнакомом Саратове. Картонные коробки, в которых лежала вся история России, были сложены в здании церкви, Покровском соборе, находящемся напротив Саратовского краеведческого музея. В самом же музее разместилось учреждение архива, где работали архивисты. Мама обрабатывала фонд князей Голицыных и нашла в бумагах документ, считавшийся утерянным в войну 1812 года. Тогда архив тоже вывозился, только на лошадях, и много документов было в россыпи. Поселили нас на Покровской улице, которая начиналась от Покровского собора, шла вдоль Волги и заканчивалась Саратовской тюрьмой, расположившейся совсем рядом.

Я пошла в школу, в первый класс, с опозданием на два месяца. Наступила зима, и Саратов стал белым от снега. Начался новый 1942 год. Я очень любила гулять одна по пустынному зимнему берегу Волги. Я ходила сюда думать о папе. Как он? Где? Ведь зима... Холодно ему, наверное... Мама говорит, он был в кителе с золотыми нашивками на рукавах, когда его арестовали. Холодно ему, наверное, в кителе... Когда его уводили, он сказал маме:"Произошло какое-то недоразумение страшное. Я скоро вернусь". Но вот прошел уже год и восемь месяцев, а папы все нет... и вещи все его теплые мама в Саратов привезла. Мы его все время ждем и ничего из его вещей не продали, кроме того ремня. Свою одежду мама продает, а папину бережет. Говорит:"Папа вернется, ему будет во что одеться".

А теперь и дядя Миша исчез... Ему тоже, наверное, холодно... ведь зима. Его пишущую машинку мы привезли в Саратов, и теперь на ней печатает двумя пальцами мой брат Володя. Он теперь, как и дядя Миша, стал сочинять и сочинил повесть "Елена Египетская"... А где же дядя Миша? Его тоже арестовали, и он теперь тоже там, где обрываются все дороги и тропинки, и он тоже оттуда никак не может выбраться... Однажды, когда мама была на работе, ей сказали, что ее спрашивает какой-то мужчина и говорит, что он ее муж.

Вход в архив был по пропускам. В вестибюле стоял вооруженный вахтер, и посторонних не пропускали. Архивные работники занимали второй этаж музея.

Мама побежала вниз по мраморной лестнице. Пока она бежала, осмотрела вестибюль... сердце ее упало. Папы там не было... Только около лестницы стоял какой-то старый, странный, худой, заросший человек в потрепанном ватнике и с фанерным чемоданчиком. Мама смотрела мимо него, ища тазами молодого, красивого, полного жизни папу. Вдруг старик-оборванец шагнул к ней:

- Тоня!

- Коля! - мама обняла этого чужого, старого, оборванного человека, с трудом сознавая, что это ее муж. Сердце ее сжималось от жалости и изумления: как же он изменился!

Вдруг этот человек стал оседать и падать вниз.

Вахтер торопливо подставил ему ступ.

- Ехал с ленинградцами... - это было первое, что сказал отец, - отдавал им свой паек... - он хотел объяснить, почему он не стоит на ногах. - Ехал с ленинградцами, - опять повторил он.

Оказалось, проведя год в Таганской тюрьме, в одиночке, отец не подписал ни одного клеветнического навета на себя. Его обвиняли в организации контрреволюционных мятежей в колхозах, хотя он жил в Москве, работал в Главсевморпути, был талантливым инженером и не имел никакого отношения к сельскому хозяйству.

Началась война. Потребовались военные специалисты, и ему заменили пятьдесят восьмую, политическую, статью статьей за халатность. Дали три года и отправили на Север строить аэродромы, а затем отпустили досрочно, после его многочисленных заявлений с просьбой отправить его на фронт. Перед тем как уехать на фронт, он заехал к нам в Саратов. Но это был уже другой папа. Тот был молодой и красивый, а этот в свои неполных тридцать восемь лет выглядел пятидесятилетним. И только его красивые серые миндалевидные глаза остались прежними.

...Все-таки мой папа выбрался оттуда, где обрываются все дороги и тропинки... А когда ехал к нам, он выходил на станциях и получал по талонам, которые были положены вышедшим из заключения, жидкую кашу. Он ехал с ленинградцами, вывезенными из блокадного голодного Ленинграда, и не мог есть эту кашу один. Он отдавал ее им... Такой у меня был папа.

А потом он уехал на фронт. Вскоре мы получили от него фотографию, где он опять был в военном морском кителе с золотыми нашивками на рукавах.

Я утащила эту фотографию и пошла с ней гулять на Волгу. Я шла по пустому берегу, любовалась папиной фотографией и пела свою любимую песню "Раскинулось море широко"...

Я шла и не знала, что в это время рядом с нашим домом в страшном здании Саратовской тюрьмы умирал после допроса мой любимый дядя Миша. Русский писатель - Михаил Яковлевич Козырев.