пятница, 16 октября 1998 г.

Разбуженная провинция Михаила Петрова

29 октября 1998 года известному тверскому писателю и издателю — 60 лет

У Михаила Григорьевича Петрова есть повесть «Сны золотые», изданная почти пятнадцать лет назад и переведенная, кстати, на иностранные языки. Ее герой, писатель Юрий Нечаев, безуспешно пытавшийся покорить Москву, вдруг срывается, оставляет прежние заботы, и уезжает на Север — в родную деревню, к больной матери. Не останавливают его ни уговоры удачно устроившихся в столице однокурсников по литературному институту, ни былое тщеславие, ничего… Он уезжает из столицы с папкой пожелтевших листов недописанных рукописей, запутавшись в сплетении неразрешимых личных проблем и оставляет где-то позади — глухую к человеческим просьбам, слепую к душевным мукам и переживаниям его — холодную осеннюю Москву. Сдана в букинистический магазин книга любимого человека — Мориак «Дорога в никуда»… И, как кажется поначалу, от отчаяния, а в душе с надеждой на то, что по какому-то недоступному еще промыслу, выбрана новая дорога.
— Мишка, ты прав, спит провинция, да еще так ли спит! Спит со всех ног, со всех лодыг… Деды, давайте выпьем за тех, кто не спит!… — почти кричит Нечаев, отъезжая из столицы.
Наверное, многое из самого затаенного своего — сугубо личного — было вложено писателем в образ Юрия Нечаева, дальнейшую судьбу которого художник осталяет домыслить читателю. Судьбу, надо полагать, нелегкую, складывавшуюся не извилистыми обходными путями, а прямой дорогой сквозь ложь и равнодушие, приспособленчество и двурушничество. А они такие — герои прозы Михаила Петрова: не соглашающиеся с обыденностью, деятельные, искатели правды и справедливости.
Есть у Петрова один замечательный герой, в определенной степени символический — Игнат в «Лепешках из Новины», прикидывающийся немым, чтобы избежать сталинской «пятилетки» за сапог ржи с колхозного поля для фронтовой вдовы. Разогнал он в отчаянии молодого жеребца, да сиганул с обрыва в закованный льдом Иртыш. А в повозке — ненавистное ему мелкое начальство, да колхозные бюрократы…
Еще вспоминается художественно воспроизведенная жизнь героя войны 1812 года дворянина из Зубцовского уезда Дмитрия Потаповича Шелехова, основателя первой в России сельскохозяйственной школы для крестьян.
Все, кто хотя бы немного знает Михаила Петрова, читает его прозу, как биографию художника, угадывая в персонажах те мысли, которые вчера слышал из уст писателя, те планы, которые он, вопреки множеству препятствий, воплощает в жизнь.
…В 1989 году в журнале «Новый мир» было опубликовано письмо Михаила Петрова «Культура в провинции». Он одним из первых напомнил о том, что на рубеже XIX–XX веков русская провинция не была «задворками» Российской империи, что в ней кипела бурная жизнь - экономическая, политическая, культурная. Новомирский очерк Михаила Петрова подтолкнул многих краеведов к исследованию целой эпохи, вымаранной из истории тверской литературной жизни партийными идеологами. На страницах периодики вспомнили о многих забытых именах. В том же году Михаил Петров выступил составителем возобновленного после многолетнего перерыва регионального альманаха «Тверь», с чего началось возрождение некогда закрытого областного книжного издательства.
Семь лет Михаил Петров издает журнал «Русская провинция». За это время из тонкого одноцветного малоизвестного журнальчика он превратился в хорошо известное в России литературно-художественное издание. «Литературная Россия» назвала его «самолучшим», а критик П. Басинский в «Литературной газете», создавая «эстетический пейзаж русской провинции», отметил его среди остальных как «о-очень красивый литературный журнал…». Похвала в адрес журнала звучала и звучит из уст академика Д. Лихачева, писателей А. Солженицына, Д. Балашова, В. Белова. За внешностью красивой обложки, а полиграфический уровень оформления журнала отмечают все, сокрыта трудная постоянная работа его редакции и самого художника.
За эти годы «Русская провинция» Михаила Петрова открыла для нас много новых литературных имен. Назову хотя бы только те из них, книжные первенцы которых вышли в издательстве журнала за последние годы — Алексей Мальцев, Юлия Гнатышак, Любовь Соломонова, Алексей Роженков, Людмила Павленко…
Держу в руках свежий номер «Русской провинции», смотрю в глаза его редактора, вижу энергичного интеллигентного человека, уверенного в своей правоте, в правильности дороги в литературе, которую он, сквозь бездушие засидевшихся в уютных креслах литературных функционеров, прокладывает не только себе, но и десяткам, сотням авторов своего журнала…
Смотрю, а вспоминается темный финал «Жизнеописания Дмитрия Шелехова»… «…Вокруг расстилались неухоженные, заросшие сорняками поля, покосившиеся, заброшенные избы, опустевшие деревни, потонувшие в навозе скотные дворы… Ходил я по кладбищу и не мог отрешиться от горькой думы: «что же написал Дмитрий Потапович в своих «Мыслях о России»? Что думал он об этой земле? Таким ли представлял ее будущее?..»
Смотрю и понимаю, что сейчас среди этих заросших кустарником полей, развалившихся изб, опустевших скотных дворов и неожиданно разросшихся кладбищ, вновь слышится тот надрывный крик писателя Юрия Нечаева — «…Разбудите провинцию!!!».
Что ж, накануне своего юбилея Михаил Григорьевич, безусловно, вправе похвастаться «…Провинцией» писателя Петрова, разбудившей тверскую провинцию, не дающей заснуть ей, забыть ей о том, что и есть она та самая земля, которой, как писал Солженицын — писал здесь, в тверских краях, в тверском журнале — будет прирастать российская сторона. …Земля, разбуженная Михаилом Петровым.

© Владимир Кузьмин, 1998

четверг, 15 октября 1998 г.

Свежие яблоки тверской поэзии

I

«Яблоко небес» - первая книга ржевской поэтессы Любови Соломоно-вой, победившей в поэтическом конкурсе тверского литературно-художественного журнала «Русская провинция». 30 страниц - 33 стихотворе-ния.

Сразу скажем, что сборник, представленный читателю, не произвел на нас какого-то целостного впечатления, хотя его опытный составитель, Миха-ил Петров, судя по всему, немало поработал над его композицией. Соломоно-ва - молода (она еще студентка…), столь же молоды и ее стихи - как незрелое, но дорогое вино. Цвет этого поэтического сока еще практически не отличает-ся от недавно содержавших его плодов. Поэзия Соломоновой - до сих пор по-эзия примерной ученицы многоопытных учителей - Ахматовой, Цветаевой, может быть, кое-где даже Сафо. Хотя вполне возможно, что Соломонова ни-когда ни открывала сборника стихов, по выражению Платона, «десятой му-зы». Но в ее стихах мы найдем ту же простоту и особую женскую страст-ность, скорее более близкую к народному эпосу, чем к литературе в чистом виде. Ее темы - любовь и ненависть, женская дружба, девичья красота.

Девочка, девочка, что же ты делаешь?

Странная музыка, звездочки, крестики —

Нехороши у тебя погремушечки,

Нет ничего у тебя под причесочкой.

Ну и не надо — ты юная, смелая.

Мелкий цветочек, душистые пестики!..

Но, быть может, какое-то особое поэтическое настроение, чутье, под-сказывает ей остановиться и перестать о русских «бабах» - «Надо б бабе быть попроще…» - и «бабанях», о них уже так много и однообразно написано у другой тверской поэтессы - Галины Киселевой…

Впрочем, верно, что не у классиков женской поэзии Соломонова учи-лась такому искреннему, обнаженному признанию в любви к мужчине.

Я люблю мужские пиджаки,

Как напоминание о встрече:

Костерок на берегу реки

И пиджак, наброшенный на плечи…

Хотя и в этом процитированном стихотворении Соломонова не заходит дальше робкого эротического фетишизма. В то же время сам поэтический пе-ренос - «Я люблю мужские пиджаки…» - удачная находка из ряда знамени-тых перепутанных ахматовских рук-перчаток или «ночного листика во рту…» Марины Цветаевой. Печально, что к концу стихотворения он - этот эротический фетишизм «мужских пиджаков» - низводится до обыкновенного семейного бытовизма - «Я люблю мужские пиджаки. За подкладкой - винти-ки, орехи…». И все потому, что Соломонова молода… И прекрасно, что она, несомненно обладая задатками талантливой поэтессы, не спешит вперед, не спешит сочинять и придумывать, ей, судя по всему, замечательно и просто пишется о непосредственном и повседневном ее существовании.

Я привыкла к желтым розам,

Я привыкла к белым кольцам.

Почему, зеленый мальчик,

Я должна тебя любить?..

Пусть даже если Любовь Соломонова прекрасно и осознанно знакома с этими двумя - «желтые розы», «зеленый мальчик» - обширными символами мировой культуры, всю прелесть красных роз и безупречную преданность и верность «синих» мужчин ей еще предстоит познать. И теперь уже, станем надеяться, во многом благодаря первому, но уверенному шагу по дороге по-эзии.

II

Если мы только что удивлялись яркой свежести нового молодого плода тверской поэзии, завидовали его естественной поэтической насыщенности, то сборник стихов поэта Вадима Валюкова «Рай и Ад» - событие совершенно иного рода. Это плод зрелый, многое повидавший, может быть, даже с черво-точинкой… Вадим Валюков живет далеко от Твери - в Чите, небольшое пре-дисловие к его книжечке написал бывший житель Камчатки, ныне тверитя-нин, поэт Евгений Сигарев. У нас есть полное право говорить о Валюкове в статье о тверской поэзии, совершенно не принимая во внимание любые гео-графические ориентиры. Хотя бы потому, что первую страницу своего сбор-ника Валюков освятил словами А. Пушкина: «…И бесы тешились проклятою игрой…». К слову сказать, образов, знакомых нам через музу Пушкина, чита-телю встретится в сборнике достаточно…

Интересно, как по-разному поэтически осмысляется символ «запретно-го плода» в начале сборника у Соломоновой и Валюкова. Любопытно, что это - случайное совпадение, или осознанный замысел их составителя, редактора журнала «Русская провинция» Михаила Петрова? У Соломоновой в «Яблоке небес», давшем название всей книжке, только сложилась мечта об обладании «запретным…»: «…хочу познать я удовольствий тайных… и уж, конечно, в Сад войти Небесный и яблочко кому-то предложить». Валюков же все это испытал.

По земле ходил, райский сад искал,

Бес водил-кружил между острых скал.

…Белый , белый снег… Ни души вокруг.

Тридцать третий круг.

В книжке Вадима Валюкова много символов, много непознанного и тайного, освещенного свыше. Останавливаешься, перечитываешь строчку - задумываешься об источниках, невольно вспоминая и о рубежном возрасте ее автора.

Тоска, отчаяние, крепкое выдержанное временем вино, щемящая душу глухая русская грусть.

Вот, мечтал, достигну поднебесья,

Прилечу на белом скакуне!

Да, сбылось… Залетным гостем здесь я

Забываюсь в муторном вине…

…Тихо спился безызвестный предок,

В полусне и я себя сгублю.

Стихи его по цветовой насыщенности «никакие» - сумрачные, темные. В этой жизни всем один конец… Потушите лампу, наконец! - крикнет ав-тор. А ведь потушили, и воцарилась тьма. А душа по-прежнему тянется к све-ту - к свинцовой луне. Лунная, ночная символика заполняет пространство стихотворных текстов Валюкова до самого возможного предела. В этом туск-лом мире «ополоумевшей ночи» движутся странные тени и силуэты, «совсем седой старик» на тройке ошалелой несется посреди дремучего леса. Но то не русская сказка - то реальность, действительность: уходит ночь, тает тьма, на-ступает утро, а за ним и день.

…Беснуются всю ночь:

Хохочут, вьются в дикой пляске,

Но засветает - тут же прочь

Уносятся, как в старой сказке.

…Ну и пусть - что теперь? Ну и пусть…

Ведь и мне успокоится надо.

В книге Валюкова есть неизбежное осознание приземленности жизни. Бесы ли, грозы ли, небесная ли стихия, «рвущая сердце на куски», пытающая душу, все пройдет - «…завтра все возвратится к жизни».

Путь, который грезится Любови Соломоновой, герой Вадима Валюкова уже прошел.

Познал и ад, и рай - и все здесь, на земле.

© Кузьмин В. Свежие яблоки тверской поэзии [рецензия, Л. Соломонова «Яблоко небес», Тверь, 1998; В. Валюков «Ад и рай», Тверь, 1998] // Тверская Жизнь. 1998, 15 окт.

суббота, 10 октября 1998 г.

Звенящие осколки слов

Книгу безвременного ушедшего из жизни бологовского поэта, журналиста и графика Виктора Сычева составили и издали его друзья из тверского издательства «Русская провинция». Все три ипостаси талантливого художника представлены в сборнике «Меж двух столиц: стихотворения, графика, очерки» (Тверь, 1998).

Личность Виктора Сычева из того ряда русских характеров, которые воплотил в образе Кулигина драматург Островский. Но есть у него, конечно, и другая более близкая параллель в лице ржевского часового мастера Волоскова. Не случайно, наверное, его сборник открывает стихотворение «Мечтатель», которое все о том же.

Модерный свитер шею трет,

Букашки формул на бумаге…

Сидит мальчишка, хлеб жует -

Сегодня весь он в «черной магии».

Неделю кряду концентратами

Перебивается чудак:

Зарплату всю на конденсаторы

Истратил, как один пятак…

Россия нисколько не изменилась за прошедшее столетие. В маленьких провинциальных городах все так же воодушевленно и бескорыстно корпят над изобретением «eternal engine» местные Кулигины. Виктор Сычев до самой глубины воспринял трагичную сущность нашей российской безвременности. Не случайно в создаваемом им образе России возникает какая-то грустная мертвенность, законченность бронзового памятника.

Кони грубо вылеплены кем-то,

Вписаны талантливо в закат.

Солнце опустилось на колени

В августовский синий аромат…

Впрочем, глянцевой картинности шаблонных образов Виктору Сычеву, надо сказать, удавалось избегать. Быть может, потому, что причастность к названному Россией, стала для него всей сущностью каждодневного существования. Все очень просто: «…Кто не видел рассветов синих и кого не ласкал закат, тот, считай, что не жил в России…».

- Зачем, кому, какого черта, нужна в вечно оставшемся на полпути из Петербурга в Москву городке эта поэзия, стихи вообще?.. - спрашивает сегодня любой столичный обитатель, напуганный сообщениями о нашей провинциальной необустроенности. И ответ на его истеричный вопрос не заставит себя ждать в стихах Сычева. …Поэзия - икона, молитва, храм.

С неотвратимостью капели

В Россию хлынули стихи.

И как в истоке века,

Слова соединились, суд верша,

С душой опальной Гумилева

Анны Андреевны душа…

…И, как нечаянную щедрость,

Я, впитывая их стихи,

Краснею за свою ущербность

И общей Родины грехи.

Стихи Сычева удивительно живы, наполнены, на первый взгляд, незримыми мотивами и образами, пробуждающими в нас множество реальных чувственных мимолетных, мало запомнившихся эмоций и впечатлений. Что-то всколыхнет чувство о любимой женщине - «Женщин Летнего сада безумно и нежно любили…». Что-то неизведанную теплоту в груди при виде скудного родного пейзажа - «Над Ярославлем колокольный звон…».

Когда-то Виктор Сычев осторожно спрашивал…

Придет ли он, черед моим стихам?

Я на прозренье дальних не надеюсь…

…Кусочки сердца и осколки слов,

Звенят они, похоже,

От удара…

Живые звенящие стихи о жизни. Звенящие в его друзьях, заботливо собравших в книгу лучшее у поэта, в его земляках - в нас с вами, даже если мы не чувствуем этого и не понимаем…

© Владимир Кузьмин, 1998

четверг, 10 сентября 1998 г.

Обозрение русской провинциальной поэзии

1994 — 1997

В редакцию журнала «Русская провинция» приносят и присылают не только рукописи. Со всех уголков современной России и бывших ее окраин почта, часто с опозданием, доставляет свертки с поэтическими книгами.

Сегодня поэзию издают много и часто за свой счет. И причина тому — не спрос и не относительная дешевизна издания сборника стихов по сравнению с книгой прозы… Под произведениями, собранными за одной обложкой, часто стоят даты, между которыми — десятилетия… Только ныне могут увидеть свет книги авторов (признанных и малоизвестных), творчество которых — неотъемлемая часть литературного процесса ушедшей и нынешней эпохи. Новое в этих стихотворных сборниках то, что реплики некогда начатого их авторами, но не имевшего продолжения по цензурным или иным причинам поэтического монолога легко и просто подхватываются в сегодняшние дни, превращаясь, наконец, в откровенный диалог.

При всем тематическом и стилевом разнобое поэзии «нутряной» (Солженицын) России второй трети 1990-х годов совершенно отчетливо обнаруживается то, что с ней в русскую литературу возвращается всегда свойственное ей ощущение человеческого существования в полную силу. В ней обретает прежнее значение не только жгучая политическая публицистика, не только отчаянный надрыв острых идейных споров… В ней — здоровое понимание жизни как таковой: с любовью к близким — сыну, отцу, матери, дочери…, с терпимостью к непонятному, с постижением веры в Бога, с трудным осознанием государственного и национального единства, что, собственно, искони составляло существо бытия русского человека.

«Обозрением книг русской провинциальной поэзии» журнал начинает цикл статей, библиографических обзоров, посвященных русской региональной литературе. Не претендуя на их всеохватность, «Русская провинция» силами критиков, ученых и простых читателей накануне XXI века пишет свою книжную летопись русской литературной жизни и ждет у себя новых книг авторов всей России.

Белавин И. Равнины осени: Стихотворения, поэма, поэтические переводы. Москва: “Carte Blanche”, 1997. 112 с. ISBN 5-900504-11-6.

Нет ничего сложнее и многозначительнее, а, быть может, и просто запутаннее в любой литературе, чем словотворчество авторов, чье мировосприятие обременено глубокой литературной традицией, освоенной в библиотеках, университетских аудиториях или, наконец, в «башнях», подобных ивáновской. Ни об этом ли рассуждает в стихотворении «К вопросу о литературной традиции» Игорь Белавин, чье творчество, несомненно, принадлежит именно к такому разряду отечественной поэзии. «…О том, как жить, спроси у Мандельштама…, Смешай-ка дурь Рембо с трагической иронией Нерваля. …Но гуще всех — закваска Бомарше!». Не потому ли в сборнике так много стихов о поэтах и поэзии. И, конечно же, не случайно предыдущая книга автора называлась «Чужие голоса». Стихи Белавина словно рождены разными эпохами, как и его переводы. Он и в последних очень разнообразен: от немецкой романтической поэзии до гениев ХХ века — Рильке и Гауптмана. Центральное произведение сборника — поэма «Уроки этики». Эпиграф — из Осипа Мандельштама: «Чудовищная, как броненосец в доке, Россия отдыхает тяжело». Главная проблема — Россия ХХ века, место действия — век XIX, XVIII и далее — в глубь истории…

…Итак, начнем! С кого начать? С Петра…

Как ни крути, начало всех начал —

В его делах. Давно не мыт, но в мыле,

Неукротим, как танк, он воплощал

Идею государственности…

…Опережая «Миги» и «Фантомы»

Один вопрос: откуда мы и кто — мы?»…

«Уроки этики», законченные еще в 1989 году, как это свойственно подлинной поэзии, в значительной мере предопределяют события начала 1990-х годов: «народ вразброд, у власти — нервный тик… А что — поэт? Поэту сделан втык. Сюжет не нов…». Конечно, сюжет не настолько нов, чтобы его нельзя было предугадать. …Но нóвы не только слова, а и само свойственное поэту ощущение: «Россия спит. Поэт идет в кабак…». Вот это как раз далеко не вечная для России истина. Источник этого, с позволенья сказать, «интеллектуального пессимизма», характерного всему сборнику и всем темам, которых бы не касался поэт, не время, в которое творит Белавин, а эпоха и традиции, через которые он воспринимает современность. Собственно и вся стилистика книги «архаична», в чем и признается сам поэт в давшем ей название стихотворении «Равнины осени»: «…Но я вернусь в сентябрь, и вы, Учителя, Меня опять настроите как скрипку!». По прочтении сборника оказывается, что и Эйхендорф, и Платен, и Гейм, и многие другие не отказались сыграть на этой скрипке главную партию. Только собственную партию поэта в этом многоголосье, если не словесном и духовном «базаре», не всякому удается расслышать.

Бондарев Н.И. Угасший день: Стихи. Смоленск: Бюро пропаганды художественной литературы, 1997. 32 с., без ISBN.

«Угасший день» — название для поэтической книги, которая могла бы отметить итог творчества опытного мастера. Как ни жаль, с авторами из русской провинции до сих пор происходит иначе. …Это первый стихотворный сборник Николая Бондарева, занимавшегося в студии поэта Виктора Смирнова. Но широтой тем, «ровностью мастерства» и качеством подбора материала он вправе претендовать на нечто большее. Невозможно назвать все темы, волнующие поэта в этой книге: образы возникают один за другим, мотивы, столь разные, незаметно переходят друг в друга. Немного о любви, немного о природе, немного о злой действительности — и получается, что пришло «время называть себя счастливым» (из первой строчки первого стихотворения могло бы получиться неплохое имя для книги), время писать обо всем — о жизни. Это так, если бы не случайные даты под художественно равноценными текстами — 1984, 1993…

Нужно сказать, что несмотря на это поверхностное временное и идейно-тематическое многообразие сборника «Угасший день», при его чтении совершенно не замечаешь конкретных временных ориентиров. Вот это, что из строк пятнадцатилетней давности, кажется, написанным сегодня.

…Земля истерзана пожарами

В водоворотах облаков,

Как будто дьявол водит фарами

Из окровавленных веков.

А вот это, недавнее, в знакомых рубцовских интонациях, — вчера.

Я прикован давно и бессрочно

К тем местам, где родился и рос,

К перелескам, болотам и кочкам,

И к цветам, что легли на прокос…

Но ведь и такое восприятие стихов Бондарева — сиюминутное, происходящее подсознательно, сквозь ткань тонких человеческих эмоций — объясняет уже и сам поэт. И в этом сокрыто осознанное и принятое как неизбежность понимание своего особого поэтического назначения.

Незримой связью нас соединяет

Энергия неведомых частиц,

Когда меж нами током пробегает,

Как в чреве туч мерцание зарниц…

…Понимание, выраженное уже и в самóй сильной поэзии Николая Бондарева.

Грибков-Майский В. Милая или История любви: Любовная лирика, стихи и песни. Тверь: СИТЕС, 1998. 48 с. ISBN 5-7703-0055-8.

Купидоны со стрелами, свечи, розы с острыми шипами, бокалы недопитого вина, романтический силуэт дамы, лица которой мы так и не увидим, и — театральный занавес… Подобной многозначительной (для тех, кто знаком с жизнью тверского театрала) графикой украсил со вкусом изданный сборник Грибкова-Майского художник О. Хомутов. Все стихотворения Грибкова (а иногда он пишет не от лица героя, а от лица его прекрасной дамы), даже если они начинаются не с нее, заканчиваются именно ею — любовью… В этом чувстве Грибков — типичный Дон-Жуан: такая любовь скорее всегда живет в герое, чем разжигается в нем героиней. Очень жаль, что этот сборник нельзя так просто взять и прослушать. Ведь и сам голос автора, и выраженная в интонации эмоция, и музыка его постоянного композитора-соавтора И. Данилиной могут превратить черную вязь слов в увлекательный спектакль. К сожалению, если поэты много и долго говорят о любви, то всегда начинают повторяться и, совершенно забывая о законах соединения слов, иногда подчиняются власти необузданной эротичности.

К твоею девственной груди

Прильну небритою щекою.

Наверно, я тебя не стою.

Наверно, скажешь: «Уходи!»

Но перед тем, как говорить,

Отдай себя…

Впрочем, все немногие технические огрехи на фоне современной отечественной песенной поэзии могут быть прощены Грибкову. Но все-таки самым точным эпиграфом к такому творчеству может стать риторическое утверждение автора из стихотворения «Осень поздняя»: «…Хватит слов! Заждалося вино». Поэтому очень даже своевременной оказывается здесь же реклама местного ресторана на восьмой странице. Всегда имеющая спрос «ресторанная поэзия», которую можно петь и не слушать, под которую можно пить, есть и пускать редкую слезу.

Ларионов А. За белым светом снегопада: Стихи. Омск: Русь, 1996. 32 с., без ISBN.

Анатолий Ларионов издал сборник стихотворений, большинство из которых написаны на вечную тему любви, правда, если задуматься, в поэзии давно уже не существует никаких других тем, кроме вечных. Точнее сказать, что это лирика уверенного в себе зрелого мужчины, взявшего не одну женскую высоту. «В женщине должна быть загадка», — эпиграф к одному из стихов центральной части сборника может показаться тривиальным. И словно предчувствуя упрек в банальности своих сочинений, на последней странице автор сам заранее готовит ответ.

— Вот вы, товарищ с усами,

Не бойтесь, идите поближе.

Знаете, что вы банально дышите.

Попробуйте дышать ушами,

Получается?..

…Не бывает пошлости в любви поэта, но это и не любовная лирика: она почти не встречается у самоуверенных мужчин. Герой поэзии Анатолия Ларионова не способен воспринять разрыв как трагедию. Ему не жаль ни «потраченных попусту лет», «ни боли сердечной», а в память врезается только «острый запах домашних котлет», приготовленный «ею». Его дама — не богиня, а простая женщина, которая не сможет догадаться и о причине блеска в любящих глазах: «Отчего глаза блестящие?» Скажешь ты: «От фонаря». Но герой и не требует от нее большего.

…Плачь, родная. Одиночество

Предсказал себе я сам.

Но не верю в дар пророчества,

Верю высохшим слезам.

Легко и спокойно он чувствует себя лишь «на свободном пространстве стиха», через которое и в котором ищет «земного постоянства». В стихах ему не изменяет здоровое чувство реальности, и, с присущей лишь уже многое познавшим мужчинам безмятежностью, он смиренно говорит о них («не волшебницах, не феях») без гнева и грубого слова. Но при этом рука никогда не поднимется сжечь «твои чужие письма», и каждую «капельку тепла» ее хочется сохранить… Оборвать излюбленный мотив («…Есть тема: безответная любовь. Я больше не пишу на эту тему»), как бы поэт не заставлял себя это сделать, во второй части ничего не удается… Сквозь промелькнувший публицистический запал «Гибели Гипербореи» (Гиперборея, конечно же, — современная Россия), приземленную нежность родственных стихов (матери, деду, бабушке) вновь вырывается из сердца прежняя тема (…Полно, милая, полно дуться, Коль пришла, уходить смешно), наводящая на мысль о грозящем Ларионову хроническом однообразии, смертельном для поэзии и поэта...

Мазин В. А. Пристань радостей и печалей: сборник стихов. Сургут: Информационно-издательский концерн «Северный дом», 1997. 112 с. ISBN 5-8260-0277-8.

В первой книге поэта Владимира Мазина собраны его стихотворения с середины 60-х годов до современности. Центральная тема «Пристани…» — родной Нижневартовск, деревня Ларьяку, место рождения Мазина, хантыйская земля, своеобразная культура северного народа. Величественные кедровники, раздольные речные плесы и шумящие лесные ручьи — глухая тайга, а рядом красота иного происхождения — рукотворного: «старинной рубки дом», рыбацкий звонкострунный наркасьюх… Между этими двумя мирами цивилизация возвела непреодолимые преграды — для Мазина же подобных границ не существует. Чтобы научиться говорить языком природы, поэт прежде должен уметь молчать при свободных звуках «ручья-шептуна, ручья-болтуна» «и слушать смех потока». Спокойное вслушивание в таежную жизнь и определяет эмоциональный тон стихов Мазина о родном крае. И тогда наблюдения над первозданным миром могут многое объяснить в мире осмысленной человеческой жизни.

Жара томила, гнула вьюга,

А ты роняла семена.

Одна, без спутника, без друга

Давала детям имена…

О ком это? …Вроде бы и не о женщине, а — по названию — о сосне. Но в то же время и о человеке, о матери, об одиночестве — о смысле жизни. «Пристань…» — сборник очень разнообразный по темам, стилистике, качеству и технике поэтического мастерства. Это, кстати, характерная особенность большинства поэтических книг, появляющихся в последние годы в русской провинции. Для многих их авторов первая книга оказывается главной и последней — итоговой. Некогда трагическая невозможность печататься в советской литературе стала сегодня причиной появления уникальных стихотворных сборников, которые обретают особый многозначный смысл. Стихотворения «Пристани…», разделенные десятилетиями, подчас не просто спорят друг с другом, не просто по-разному говорят об одном, а передают мироощущения разных эпох.

Пахомов И. Раздумий россыпь: Стихи и поэмы. Воронеж: Профессиональный союз литераторов, 1994. 64 с., без ISBN.

Первая книга стихов Ивана Пахомова из донского села Гороховка Верхнемамонского р-на Воронежской области. Сочная народная поэзия, насыщенная характерной лексикой, сказовыми интонациями, свойственными фольклору многочисленными повторами, оттого песенная. Крестьянский мир Пахомова замыкается в ограде своего дома, в проблемах и лицах кровно близких ему людей: внучек, друга, старого учителя, сына Саши и т. д. Вторую часть сборника составили исключительно посвящения и акростихи. Две поэмы, одна из которых — «Ах, песня, песня…» — так же посвящена маме, а вторая — «Донские минеры» — памяти брата. В отдельных строках Пахомов стилистически сближается с лучшими образцами русской крестьянской поэзии от Кольцова с Никитиным до Твардовского. Эпическая традиция последнего особенно дает знать о себе в поэмах.

Перминов Ю. Потому и живу. Омск: Книжное издательство, 1997. 72 с. ISBN 5-85540-386-6.

Вторая книга стихов Юрия Перминова. Еще не так давно было принято говорить о школах и направлениях русской поэзии. Если подобные высказывания были бы возможны сегодня, то главную линию раздела проложили бы точно по 101-ому километру, отделяющему столицу от Русской Провинции. Одно государство — два мира: вот последний аргумент против географического детерминизма. Привожу финальные строки из четырех стихов, следующих в сборнике один за другим: «Жили были они через стенку, и… лежат на погосте одном»; «Не так мне страшно жить под сатаной, как помирать…»; «Жизнь к закату. Старуха к земле…»; «Уже и моя догорает лучина…». Конечно, это катастрофическое однообразие, можно посчитать досадным недосмотром автора. Но оно слишком очевидно, развивается и задано уже в эпиграфе-двустишии к сборнику.

Утро. Мыши отпищали —

Отскреблись. В избе — покой.

Утоли мои печали,

Солнце… я смурной такой…

Еще недавно в ответ на такую поэзию кто-нибудь из критиков, не задумываясь, написали бы: «деревенщик». А теперь стало еще более просто и понятно, что так пишут в провинции, в сáмой России. Брошенная на произвол судьбы страна в начале 90-х годов — без хлеба, без воды, с красными помидорами на балконах и — свежие кладбищенские холмики… А посреди всего этого — жизнь и поэзия о жизни, такая же изломанная, хаотически разорванная уже на интонационно-ритмическом уровне. И еще одиночество… «Рычит экран. Моей не слышно лиры <…> Всю ночь гремели мусорные ведра, а вот звезда с звездою — ни гу-гу». Отсюда свойственный стихам Перминова риторический диалог, волнующие художника-человека непреходящие и самые бренные русские вопросы без ответов, которых, к тому же, оказывается так много, что «…раскинешь мозгами — каюк». Дурдом, Красный уголок, Ламбада, «Тампакс», Микула Селянинович, «Гоголь с Гегелем, Бабель с Бебелем», «Херши», лирика Катулла, «не сходящий с афиш — Фриш…» — этот жизненный бред переходит в само слово. Где-то мелькнет Есенин, где-то Рубцов, где-то древние классики. Жизненный хаос существует вопреки внутреннему ощущению поэта. Тяжелые темные стихи: может быть, как и жизнь их автора. Почти ничего о любви. Но смелые, честные и с четким осознанием того, что в жизни нельзя исцелиться: нужно научиться жить со своими болезнями. И именно благодаря тому, что Юрий Перминов положительно не соглашается с абсурдом — жизнь обретает смысл: «…Книга жизни еще не прочитана мной, <…> «продолжение следует».

Петров Алексей. Наши дни: Стихотворения пенсионера. Новгород, 1997. 80 с., без ISBN.

В тревожные годы последнего десятилетия из разных уголков русской провинции часто приходили известия о том, что та или иная крестьянка, тот или иной рабочий, а однажды и бывший секретарь обкома КПСС вдруг брали в руки кисть, мольберт, записную книжку с пером и начинали творить — картины, поэзию, прозу, поражая своих современников невесть откуда взявшимся художественным даром. Такое событие, как «стихотворения пенсионера» Алексея Петрова, из того же ряда. Подзаголовок сборника предупреждает уже и поэтические (жанрово-стилевые) особенности преданного гласности словотворчества. Это преимущественно зарифмованная повседневность, обыденность, судачество стариков на исторические мотивы в сквере у подъезда: «Генсек и поэт» (О Сталине и Мандельштаме), «Его десятилетие» (о Хрущеве), «Маршал Г.К.Жуков»… Характерен и набор тем, свойственный для читателя «Правды» и «Советской России». Когда читаешь подобную поэзию, то, совершенно не обращая внимания на ее неказистое устройство, удивляешься той глубокой и в то же время простой мудрости, с которой ее авторы, обитатели русской провинции, воспринимают действительность, а более того саму историю России в ее многовековой преемственности.

Рачков Н. Б. Избранная лирика. 1970-1997. СПб: «ЛИО РЕДАКТОР», 1997. 160 с. ISBN 5-70-58-0319-2.

«Избранная лирика» — итог 35-летней поэтической деятельности поэта из г. Тосно Николая Рачкова — объединяет стихи уже известные читателю по трем последним книгам автора. Тем желанней для опытного художника возможность композиционно иначе использовать поэтический «материал». Тем более, что Рачков художник такой силы, при которой из пяти глав сборника — «Памятный дом», «Средь туманов и трав», «Купава», «Вестники чуда», «Свет мой лазоревый» — могли бы получиться самостоятельные книги. Истинный поэт проявляет себя в таланте писать свежо, вновь и вновь трогая за душу, о том, что давно кажется общеизвестным и незаметным. Это могут быть пронзительные зарисовки русской природы…

Влажный холод идет от земли.

Сколько звезд опадет до рассвета!

Улетают от нас журавли.

Бабье лето стоит, бабье лето…

…Природы всегда одухотворенной у Рачкова присутствием человека.

…Горький мед исцелованных уст,

И рубашка дыханьем согрета…

Отцветает рябиновый куст.

Бабье лето стоит, бабье лето.

Это могут быть размышления о смысле жизни…

А где начало всех начал,

Где вечной тайны сердцевина?

В свой срок мы только материал

Для гончара.

Мы — прах. Мы — глина…

Верный признак неподдельной поэзии — не прекращающееся желание, вслушиваясь, цитировать и цитировать. При первом же знакомстве с лирикой Николая Рачкова оно возникает и не проходит. Безупречный метрический ряд стиха, во многом подчиненный лучшим образцам отечественной классической поэзии, давно отмеченная у Рачкова особая музыкальность и песенность придают его поэзии не просто особое благозвучие. Они создают совершенный смысловой рисунок, существенная нагрузка в возникновении которого принадлежит разного рода повторам — главному средству смысловой инструментовки стиха. Техническая сторона стиха ничуть не уступает у Рачкова его образно-метафорической насыщенности… «К бадье деревянной колодца привязанные журавли», «…вдовы — русские рябины в глуши послевоенного села», «даль в рубашке лепестковой…», «зари июньской розовое пламя выжигает росы на губах у трав» и т. д. — такое ощущение, что новые, трогающие своей девственностью мотивы и образы можно бесконечно черпать из его поэзии.

Небо рвали зарницы на полосы,

Ослепляли, как жаркая медь.

Целовал я пушистые волосы…

…Жаль удачи ненайденной? Полноте.

Нет, не жаль и поломанных крыл.

Все ничто, если Вы меня помните.

Все ничто, если я не забыл.

Такая поэзия помнится долго, если не сказать вечно… Вечная поэзия, затаившаяся где-то в медном колокольном звоне, в черемуховой воде русалочьего омута, в полете русской тройке и большой талант все это услышать.

Родченкова Е. (Новик Е. А.) Стихия: Лирика. Псков: Отчина, 1997. 104 с. ISBN 5-87177-024-х.

Третья книга Елены Родченковой, одного из самых молодых и талантливых авторов Псковской земли, посвящена памяти русского поэта Игоря Григорьева. В сборник вошли как стихи разных лет, так и самые последние. С особой женской точностью Родченкова оставляет под своими произведениями конкретные — до месяца и дня — даты, словно ведет поэтическую летопись своей жизни. Но если кто-то вдруг заглянет в сводки информационных агентств, то (несмотря на то, что названия нескольких стихотворений — «Жизнь», «Чечня»… — говорят сами за себя) не увидит ничего общего между безумными страстями, в которые постоянно погружен человеческий мир, и спокойным умиротворенным состоянием поэтессы.

Не по небу, не по земле —

Между ними — на стоге сена —

Я плыву на хмельном корабле

Величаво, как королевна.

Из ромашек венок плету —

Свет и солнце в живой короне.

Голос властный мой на лету

Ловят кони, а я — на троне…

Это смелое откровение — вовсе не признание в полной отрешенности от проблем бренной жизни, хотя, быть может, у женщины на это больше прав, чем у мужчины…

О жизни знаю я многое.

А лучше бы и не знать…

У Бога я — босоногая,

Убогой мне — благодать!

Да и сама тема поэта и поэзии, чтобы там не говорили феминистки, в «дамских» стихах всегда решалась по-особенному. У Родченковой возникает не менее своеобразное метафорическое, но в то же время в рамках христианской традиции, ее решение.

Срублю-ка я две тоненьких осины,

Крест смастерю и вязаное платье

На этот крест осиновый надену,

Как пугало поставлю в чисто поле.

И Бог его увидит и полюбит…

…Женское распятье «платья-поэзии» — оригинальный многозначительный символ. И чем святотатственней может показаться мысль о матери, распятой на кресте, тем возвышенней и непорочней становится утверждение внутренней силы женщины-поэта, несущего свой «рукотворный крест».

Роженков А. Волчье лыко: Стихи. Тверь: ТОО «Русская провинция», 1997. ISBN

Третий сборник серии «Поэты русской провинции», выходящей при содействии Русского общественного фонда А. Солженицына. В коротком предисловии коллега Алексея Роженкова по цеху поэтов «Русской провинции» Г. Безрукова замечает: «когда я читаю новые твои стихи, подмечая новый философский подход, все ж не могу отделаться от — почти песенного — «В середине лета зацветают липы…». …В стихах Роженкова песенность не исчезла: теперь она пришла в самую смысловую их ткань. Но долго ли может «петь» поэт из самой окраины, из глухомани…, вдруг задавшийся пронзительным вопросом:

…Есть ли кому-нибудь дело

В эту холодную рань,

Что здесь забылось, истлело,

Что здесь таит глухомань?

Разнообразны русские напевы — это и разудалая звенящая частушка, и мерный скромный тон хороводной, и отчаянный надрыв ямщицкого воя. Так много их и в стихах Роженкова. Вот, словно поминальный плачь:

Заболела, угасает мать.

Знает разум, сердцу не понять.

Как ни думать, что ни вспоминать —

Виноват, любил я скупо мать.

А вот и ямщицкая грусть, всковырнутая в простой деревенской душе повсеместным бездельем:

Скучно сидеть без работы.

Что-то начнет прибирать.

Станет у зеркала: кто ты?

Рано еще помирать.

У Роженкова раскрывается оригинальность платоновского героя — простолюдина философствующего типа, способного все понять, разобрать по элементам механизма и вновь собрать, устроить свою неустроенную жизнь. Читая новые стихи новых пишущих, а не почивающих на лаврах тверских поэтов, обнаруживаешь удивительную закономерность. В противовес очерствелости, бездушности они хором говорят об одном: о живой душе, которая хочет жить. У Роженкова эта живость, неистрепанность его души очень чувствуется. В том числе в самой технике стиха, которой могут позавидовать и некоторые «авторитеты». Вот, что «таит глухомань» — искренность, честность, подлинный талант, которому ничего не нужно, кроме одного…

Только имя доброе в народе

Я желал бы честно заслужить…

Сигарев Е. Гнездовье Кутха: Стихи и поэма. Петропавловск-Камчатский: Издательский Центр типографии СЭТО-СТ, 1997. 120 с., без ISBN.

Последний сборник камчатского поэта Евгения Сигарева, ныне обосновавшегося в Твери, изданный к 300-летию присоединения Камчатки к России. Традиционная советская реалистическая поэзия, в которой откровенная гражданская позиция, неотделимая от принципиальных проблем современности, соединяется со знаниями истории освоения русского Севера и корякской мифологии. Сразу же обратим внимание на то, что в ранее преимущественно эпический строй поэзии Сигарева все сильнее проникают острые публицистические мотивы. Откровенно-обличительное начало, отличающееся у поэта и особой иронической интонацией, достигает вершины в третьей части «Дорожное эхо».

…Кто урвал, с того и взятки гладки,

Не урвал — виновен без вины.

От земель закатных до Камчатки

Слышно, как дерутся паханы.

Четыре главы соответствуют разным направлениям мысли автора, показывая одновременно и разные пространственно-временные планы: глубокую древность («Ветры с Востока»), недалекое прошлое («Человеку дарят мелодию»), предстающее в восприятии художника как время «людского тепла», «музыки сердца» — «был день хорош, он заново придет», дикий современный мир («Дорожное эхо»), в котором правит «ярмарочный зуд». Наконец, взгляд поэта обращается в будущее («Шелест алых парусов»). Конечно, в самой поэтической ткани все это разграничивается гораздо сложнее, чем в нашей схеме. Но сама композиция сборника строится очень прозрачно и развивается от эпоса через публицистику к лирике. Походы казачьих ватаг, судьба атамана Атласова, думы контр-адмирала Завойко, знакомые каждому жителю Камчатки приметы ее пейзажа — Мильковский зимник, бухта Русская, местечко Эссо… Из осмысления этих реальностей возникает значительный, не без налета свойственной мировосприятию поэта оптимистической (Сигарев — морской офицер, командир пограничного корабля, а куда в океане без оптимизма?) иронии, образ Камчатки-»галерки страны». Открывается то, что именно отсюда виден не только разыгрываемый в стране спектакль, но и все его зрители.

На камчатке шаманы камланью верны —

По неделе пургует галерка страны.

По неделе сидим, не нужны никому,

Налегаем на чай,

Кроем белую тьму…

Особой интонацией верности человеческой дружбе и памяти проникнуты строки стихотворений и поэмы «Гнездовье Кутха», адресованных основателю корякской литературы, рано ушедшему из жизни писателю Георгию Поротову. И хотя о степени мастерства известного поэта, организатора камчатской литературной жизни говорить не приходится, они — едва ли не лучшие в книге. Наиболее полное взаимопонимание между художником и читателями возникает в те мгновения, когда первый вещает об общепонятном, о человеческом. Это могут быть и точные бытовые зарисовки («Жанночка»), и посвящения («Памяти Андрюши Сигарева», «Вечер поэзии»), и серьезные размышления, обращенные в вечное («Шелест алых парусов», «Скоро лебеди улетят»).

Соколова Л.Л. Яблоко раздора: Стихи и баллады. Брянск: Придесенье, 1995. 93 с. ISBN 5-85584-036-0.

Третий сборник брянской поэтессы Ларисы Соколовой представляет собой лирико-философское осмысление действительности, порожденное противоречиями современной эпохи. «Слезным утром я из стен постылых вышла, чтоб на людях тайно встретиться с любимым», — строки первого стихотворения задают тон всей книжке, обращая внимание на парадоксальную связь частного и общего, интимного и планетарного в мире человека. Вслед за ними просто и фамильярно следует обращение к Сергею (Есенину).

Твоих берез костры отполыхали,

Пошла на снос последняя изба…

В отдельном виде все это — детали,

А в целом — нашей Родины судьба.

…Вот уже звучат ритмы языческого заговора: «Одолень-трава, одолей бед неслыханных силу черную…», и ведьма превращается в святую… …Так может писать именно женщина, способная чувствовать «свежую силу увядших цветов» и объясняться устами ветхозаветной Евы: «Пусть этот мир насилия и зла, Но в нем обняться можно с милым сердцу». А если нет милого? Покориться Божьей воле или… Отсюда и вырастает глобальная для поэтессы дилемма христианства и язычества, души и плоти, выраженная в стихотворении «Яблоко раздора», которое дало название книге и завершает ее.

Крещеной я с рождения не была,

Хоть мать меня на жизнь благословила,

И в этом что-то истинное было,

Чего душа осмыслить не могла.

Так и мечется душа лирического героя Ларисы Соколовой между страстной любовью и тихой христианской умиротворенностью, пока, кажется, не обнаруживается выход в своеобразном компромиссе.

…Поклонись природе до земли,

чтобы в храм души твоей вселился

тот, кого унизить не смогли

те, в ком тьмы хозяин раздвоился…

Эти слова вложены в уста художника-отшельника. Вообще тема «художник (Леонардо Да Винчи, В. Высоцкий, И. Тальков) — Бог — дьявол — толпа» сквозная для сборника, отсюда возникает и очень свойственный стихотворениям Соколовой мотив глубоких раздумий, метаний встревоженной души. Избавление от отчаяния и сомнений в Божественном, от неуверенности в собственных силах она находит то в гимнах телесному или духовному соединению с родственной творческой душой, то в проповеди аскетизма и одиночества.

Суворов М. Предчувствия: Стихи и поэмы. Тверь: ТОКЖИ, 1997. 56 с. ISBN 5-85457-096-3.

Михаил Суворов — самый плодовитый тверской поэт второй половины ХХ века: быть может, вопреки или благодаря своему печальному недугу — слепоте. Но уже со своих ранних поэтических книг, первая из которых вышла в 1958 году, он избрал особое отношение к жизни и стихотворчеству, игнорируя, если такое возможно, свой недуг… Перспектива творить необычно, обостренно-чувственно, «не так, как все…», прикрываясь своей «уникальностью», мало прельщала Суворова, во всяком случае он ею никогда не злоупотреблял. Иначе бы мог вырасти поэт редкостного чувствования мира, прислушивания к нему… Суворов же выбрал другой путь: пристального вспоминания зрительных образов своей юности. Сейчас еще рано говорить почему… Быть может, это было решение художника, опасавшегося потерять характерную описательность определенного слоя русской поэзии. Быть может, это был исключительно человеческий шаг… Но последний стихотворный сборник Суворова, хотя как и прежде демонстрирует мощное стремление жить так, как живут все, писать так, как пишут все… — поэты, тем не менее уже даже назван для него нехарактерно. В «Предчувствиях», кажется поначалу, до предела сокращается присущее ранним стихам Суворова желание добавить миру живописности и цвета, и большую силу приобретают звуковые метафоры и образы. К тому же здесь (что впрочем было заметно и ранее) можно обратить внимание на свойственную складу стиха Суворова разговорность. В нем всегда было много вопросов, обращений, случайных риторических реплик, повисающих в воздухе… Но самым интересным кажется появление именно в «Предчувствиях» поэмы «Глаза», претендующей на уровень программного произведения.

Четыре строчки или пять —

И вся несложная глава.

О, помоги, Природа-Мать,

Искать и находить слова!

Ослеп мальчишкой — горе в дом.

Палитра неба и земли

На сердце не легла крестом:

Воскреснуть люди помогли…

Поэма «Глаза», наконец, показывает всю парадоксальность внутреннего мира «слепого» художника и одновременно раскрывает до сих пор не угасшее стремление М. Суворова разнообразить колорит его словесного творчества, (а точнее — уподобить, приблизить его к современной «зрячей» поэзии, тем самым лишив естественной уникальности) нежелание смириться… И, выдавая смятение чувств, звучит признание.

Я понимал, когда писал,

Что всех цветов не соберешь…

Другим поэтам повод дал…

У них побольше будет прав

Для самой радужной раскраски.

Удовиченко М. Бодашки: Стихи для детей. Омск: Изд-во ОмГПУ, 1997. 36 с. isbn 5-8268-0171-9.

Книжка детских стихотворений, талантливо иллюстрированная художницей Галиной Кузнецовой. Трогательные, легко запоминающиеся понятные короткие стихи с умело вписанными в них игровыми и познавательными элементами. Можно только сожалеть о невозможности издать все это в цвете большим тиражом. А пока маленьким россиянам приходится довольствоваться безудержными фантазиями «Уолта Диснея».

Шитякова Т. Ю. Стихи. М.: РИФ «РОЙ», 1994. 32 с. ISBN 5-89956-016-9.

Сборник стихов поэтессы из Сочи Татьяны Шитяковой. Спокойная женская поэзия, проникнутая мотивами и образами, которые могут родиться только в душе половины человечества. Но откуда-то всплывает та же, свойственная провинциальной поэзии начала 1990-х годов, ежечасно щемящая душу боль, «крик скорби в мертвой тишине…». Многие стихи Шитяковой созданы словно в ответ размышлениям А. Ларионова на «женские» темы, а еще точнее — подтверждение его едва ли не главной мысли об их (женщин) «загадочной» сущности, призванной вечно изумлять.

Зная, что чуда не будет,

Вскоре об этом забудет,

Но, лишь слегка, удивится

В час, когда Чудо свершится.

Яркий знойный полдень и нежная ночь, буйство красок черноморского побережья и черно-белое кино, лазурный блеск морской волны и холодная тьма океанских глубин — на этом контрасте цветов строится художественное сознание Татьяны Шитяковой… Если бы кто-то обратил внимание на то, как и что пишут местные бальзаковские дамы, обремененные некоторым литературным вкусом, то сразу бы понял: «бальзаковского возраста» у русских женщин нет.

Им некуда спешить,

Им нечего желать,

И все, чему не быть,

Устали вспоминать.

…Нет возраста у русских поэтесс.
© Владимир Кузьмин // Русская провинция, № 3, 1998

среда, 9 сентября 1998 г.

Русская провинция: № 27-й…

Вышел из печати третий в этом году и 27-ой за болеет чем шестилетнюю историю существования номер «Русской провинции». Одним из издателей журнала выступил Русский общественный фонд А.И.Солженицына. К тому же «Русская провинция» теперь вправе называться журналом академическим - ее редактор писатель Михаил Петров избран действительным членом Петровской академии наук.
Новая подписная компания добавила журналу читателей во многих уголках России - на Камчатке и Сахалине и даже на далеком шестом континенте - в Австралии. Академик Дмитрий Лихачев посвятил «Русской провинции» одно из своих телевизионных выступлений, поставив журнал в ряд лучших явлений русской периодики последнего десятилетия. С первого номера электронная версия «Русской провинции» стала доступна пользователям мировой информационной паутины - Internet.
Журнал по-прежнему остается верным своей главной теме - отражению духовно-нравственной жизни русской глубинки. Хотя «провинциальным», в смысле узким - ограниченным культурно и территориально двумя, тремя областями центральной России, он становится все меньше. Не только потому, что его главный редактор Михаил Петров за поисками свежего художественного слова отправляется в поездки от Москвы до северных окраин. Просто сама Россия - глубинная, провинциальная - все больше ощущает необходимость объединения, к которому его направляет не только духовный и экономический сепаратизм столицы, но и внутреннее осознанное понимание существования некой духовной общности, единых ценностей, накопленных за многовековую историю страны. Поэтому не случайно такое широкое географическое многообразие имен третьего номера - Камчатка, Псков, Новгород, Петербург, Вологда, Чита, Муром, Омск и конечно - Тверь…
«Русской провинции» давно не нужно доказывать свою принадлежность к числу изданий, пользующихся авторитетом у читателей и исследователей русской литературы. Журнал стал объектом научных дискуссий в университетских аудиториях, ему посвящают студенческие сочинения и профессорские доклады.
Проза, поэзия, критика, мемуары, публицистика, библиография - в «Русской провинции» профессионально подготовлены и заслуживают внимания все отделы классического литературно-художественного журнала. Поэтический отдел курирует тверской поэт Константин Рябенький. В третьем номере поэзия представлена как работами уже известных тверских авторов - Е.Сигарев, В.Львов, Е.Карасев и Л.Куприна, так и большой подборкой в «Поэтическом круге» авторов молодых, начинающих, для многих из которых эта публикация - дебют. Особо отметим лишь появление в журнале имени Евгения Сигарева (кстати, здесь же в отделе библиографии печатается рецензия на его последнюю книгу «Гнездовье Кутха»). Сигарев - камчатский поэт, автор многих поэтических сборников, издатель, деятель культуры с недавних пор поселился в Твери. Но подборка его новых стихов уже и по географическим приметам («Живу на улице Хрустальной…», «Ищу грибы, топчу полянки…») совершенно тверская - как лишнее подтверждение пошатнувшегося единства России.
Третья книжка журнала задумывалась Михаилом Петровым с одной единой темой - она посвящена «народной прозе». И замысел удался… Особенного внимания заслуживает публикация рассказов Ивана Ивановича Смирнова, краеведа из Малой Переволоки Пеновского района, записанных Сергеем Моряковым, руководителем фольклорно-этнографического центра во Ржеве. Это кладезь народной смекалки, юмора и мудрости. Обращение к жанру устного народного рассказа не случайно и в творчестве М. Вишнякова из Читы, И. Собакиной и И. Стукова из Новгорода, Ю. Франкина из Мурома. …Анекдоты, байки хранят в себе особый национальный опыт, который, как не удивительно, оказывается востребованным именно в такие, как наши, смутные, неспокойные времена.
В искусствоведческой рубрике «Живописная Россия» известный удомельский краевед Николай Архангельский рассказывает о прототипах многих полотен и тверском окружении художника Г.Венецианова. Несмотря на то, что эта тема уже неоднократно поднималась в книгах местных искусствоведов автор с присущей исключительно краеведческому стилю работы кропотливостью обнаруживает и доносит до читателей множество ранее не известных фактов.
В «Русской провинции» не гнушались печататься многие современные русские классики - А.Солженицын, В.Балашов и другие. На этот раз в журнал прислал свои публицистические размышления Василий Белов.
…В «Семейном чтении» прозаик Лариса Миронова повествует о жизни американской провинции…
Истории из недалекого советского прошлого восстанавливает память Виктора Смирнова в очерке «Сталинская дача».
В отделе литературной критики профессор А.Огнев в статье «Как мажут дегтем русских писателей» осуждает тенденциозный подход к освещению развития русской литературы в вузовском учебнике, созданном преподавателями МГУ. Здесь же публикуются рецензии на книги, изданные в провинции.
С каждым номером «Русской провинции» сильнее становится ощущение того, что Тверь, среди других немногих регионов России, может гордится существованием литературного журнала с именем. Тем более таким, в исходных данных которого с третьего номера счел нужным оставить свое имя Александр Солженицын.

© Кузьмин В. Русская провинция: № 27 // Тверская Жизнь. 1998, 9 сент.

среда, 10 июня 1998 г.

Солженицын в Твери

I.

Кашин, Калязин, Конаково, Кимры, наконец — Тверь. Вечером 6 сентября 1996 года Александр Исаевич и Наталья Дмитриевна Солженицыны гуляли по старой Твери. Был предпоследний день их поездки по Тверской области. Художник всматривался в городской пейзаж, где на пересечении Медниковской улицы с переулками еще стоит чугунная колонка — от точно такой возвращается и попадает навстречу Иннокентию Володину дядюшка Авенир в 61-ой главе романа "В круге первом". Но память не смогла восстановить конкретные очертания дома его тверского корреспондента, некогда послужившего одним из прототипов дядюшки Авенира.

…Вспомнился, вероятно, и калининский художник Андрей Дмитриевич Галядкин, первый иллюстратор "Одного дня Ивана Денисовича". Свои рисунки, созданные вскоре после появления рассказа в "Новом мире", он сам привез Солженицыну в Рязань зимой 1963 года. Один из них — "Культбригада" — писатель принял в подарок. Этот рисунок потом очень часто печатался.

История романа "В круге первом" — кропотливая, многотрудная работа над которым напомнила литературе ХХ века традицию предельно внимательного авторского отношения к тексту, подобную толстовской — связана и с Тверским краем. Он был начат Солженицыным в Казахстане, в ссылке в середине 50-х годов. Первая редакция из 96-ти глав дописана в д. Мильцево во Владимирской области в 1957 году. Вторая и третья редакции, уничтоженные по конспиративным соображениям, создавались спустя год уже в Рязани, где Солженицын преподавал физику в средней школе. Четвертую редакцию 1962-ого года автор поначалу считал окончательной, но о возможности напечатать ее не могло быть и речи.

С выходом в свет "Одного дня Ивана Денисовича" в 11-ой книжке "Нового мира" за 1963 год усиливается надежда на возможность публикации романа. Из 96-ти глав остаются 87, наиболее приемлемые для печати с идеологической точки зрения. По тем же соображениям полностью изменяется и сюжетная линия. Вместо секрета атомной бомбы возникает тема последнего сталинского процесса — "дела врачей". Иннокентий Володин должен был выдать не информацию о передаче чертежей бомбы советской разведке, а формулу нового лекарства. В этом виде "…Круг…" был даже принят к печати "Новым миром", заявлен в анонсе. Именно пятый вариант после неудачной попытки издания будет переделан в сторону углубления политической подоплеки событийного ряда — так возникнет шестая редакция. С 1967 года и пятая, и шестая редакции попадут в Самиздат, а шестая выйдет по-русски в США. Но окончательной седьмой редакцией романа стала рукопись 1968 года, в которой было восстановлено прежнее количество глав — 96.

Появление тверской главы в "…Круге…" относится к пятой редакции. Получив свой первый гонорар, Солженицыны купили машину и 21 июня 1964 года отправились в поездку, пересекая Калининскую область по Ленинградскому шоссе. Писатель только что стал обладателем водительских прав, поэтому ехали очень медленно, с частыми остановками: в Твери, Осташкове, задержались на Селигере, в Торжке.

В Твери Солженицын встретился со своим корреспондентом… "Всякое путешествие Александр Исаевич не мыслил без того, чтобы не подсобрать литературный материал. И на этот раз не обошлось без встреч с корреспондентами. Один из них послужит позже в расширенном варианте "Круга" прототипом дяди Иннокентия", — вспоминала Наталья Решетовская. "Корреспондентом" был житель Калинина Б. В. Бажанов. Достаточно долгая и насыщенная история их взаимоотношений сохранилась в обширной переписке, начавшейся весной 1963 года. После появления в январской книжке "Нового мира" рассказа "Матренин двор" до сих пор преимущественно восторженное восприятие "Одного дня…" было нарушено несколькими негативными критическими разборами, среди которых статья Вадима Кожевникова "Товарищи в борьбе". Многих статья Кожевникова возмутила. Б. В. Бажанов написал на нее ответ в своем мартовском письме в "Литературную газету": "…кто-то вспомнил, как еще Николай 1, прочтя в газете о том, что в Петербурге сегодня плохая погода, изволил сердиться: В моей столице не может быть плохой погоды!" — и уже кто-то охвачен беспокойством: "Разве может быть у нас плохая погода?!" и встречает новое произведение в штыки".

Тверь косвенным образом присутствует и на тех страницах романа, действие которых развертывается в Шарашке. Так, в один из переломных моментов жизни Глеба Нержина (автобиографического героя Солженицына) назревает жестокая необходимость выбора между "мясом в обед, сливочным маслом утром" или "лагерем", но "размышлением, познанием жизни". В поисках мысленной опоры Нержин обратится к судьбе профессора Горяинова, от институтских лекций которого "душу осеняло нечто, как мерцание звездного неба", его сыновей, погибающих в лагере. Дмитрий Дмитриевич Горяинов-Шаховской — потомок двух тверских дворянских родов. Его отец Дмитрий Федорович владел селом Верхняя Троица, а Иван Калинин, отец будущего "всесоюзного старосты", был его крепостным. В романе воспроизводится история того, как личное знакомство Д. Д. Горяинова с М. И. Калининым спасло профессора от пролетарских "чисток".

Действие главы "Тверской дядюшка" развертывается в послевоенном Калинине. Провинциальная Тверь описана глазами Иннокентия Володина в нескольких пейзажных зарисовках.

"…В эти московские месяцы нашлось время и поехать к дяде в Тверь.

Не случайно не было квартиры на адресе, чему удивлялся Иннокентий, — искать не пришлось. Это оказался в мощеном переулке без деревьев и палисадников одноэтажный кривенький деревянный дом среди других подобных. Что не так ветхо, что здесь открывается — калитка при воротах или скособоченная, с узорными филенками, дверь дома — не сразу мог Иннокентий понять, стучал туда и сюда. Но не открывали и не отзывались. Потряс калитку — заколочено, толкнул дверь — не подалась. И никто не выходил.

Убогий вид дома еще раз убеждал его, что зря он приехал.

Он обернулся, ища, кого бы спросить в переулке — но весь квартал в полуденном солнце в обе стороны был пустен. Впрочем, из-за угла с двумя полными ведрами вышел старик. Он нес напряженно, однажды приспоткнулся, но не остановился. Одно плечо у него было приподнято.

Вслед за своей тенью, наискосок, как раз он сюда и шел и тоже глянул на посетителя, но тут же под ноги. Иннокентий шагнул от чемодана, еще шагнул:

— Дядя Авенир?…".

Солженицын сознавался, что не списывал буквально конкретного дома, что как в сознании всякого художника родился особый образ глубинной России — Твери, и, в частности, главным мотивом здесь должен был стать мотив перекошенности, изломанности судьбы человека, страны, — той истории, которая нещадно испрямлялась ложью в советских учебниках.

И действительно, 61-ая глава романа "В круге первом" выполняет функцию своеобразного смыслового излома в сюжетной линии, связанной с версией "предательства" Иннокентия Володина. Поездка в Тверь — не просто лирическое повествование о жизни в советской провинции. Иннокентий отправляется сюда с определенной целью — "додумать", "доузнать о себе". Здесь в осознании главным героем своего места в жизни происходят значительные перемены, основная причина которых — содержание откровенных ночных бесед с дядюшкой Авениром, родным братом матери Иннокентия. Причем именно образ матери, а не красного матроса отца, ассоциируется в его сознании с понятием родина. Володин едет в Тверь, чтобы понять, что он на самом деле собирается совершить — благостный подвиг или гнусное предательство? До встречи Иннокентия с дядюшкой Авениром можно только догадываться о причинах, побудивших преуспевающего советского чиновника рисковать карьерой, жизнью — не только своей… Наконец, речь заходит о границах патриотизма, в общем-то тогда и произносятся дядей слова Герцена, услышать которые Иннокентий и приехал в Тверь: "Почему любовь к родине надо распространять и на всякое ее правительство? Пособлять ему и дальше губить народ?

Просто и сильно. Иннокентий переспросил, повторил:

— Почему любовь к родине надо распро…?".

Образ дядюшки Авенира очень близок к Захару-Калите, герою одноименного рассказа Солженицына. Он и создавался параллельно с пятой редакцией романа. Как Захар — смотритель и дух Куликова Поля, чудом сохранившийся осколок и кладезь его истории, так Авенир — источник правды, несущий свет — значит его имя на древнееврейском.

Почему Иннокентий Володин оказывается в Твери? Отнюдь не случайно — в местечке Рождество и всего в двух часах пути от Москвы открывается то, что в лицемерной столице никогда нельзя разглядеть — живая Россия, помнящая свою историю, жаждущая свободы.

II.

Спустя тридцать лет Солженицын вновь посетил Тверской край по приглашению губернатора Владимира Игнатьевича Платова, не скрывавшего в предвыборной борьбе своей приверженности к идеям земской власти, последовательно отстаиваемым в публицистике Солженицына. Люди, с которыми встречались Солженицыны, об этом не забывали. И обращались не только к самому писателю, а чаще к его супруге Наталье Дмитриевне. Их интересовал один и тот же вопрос — "Что думает художник о деятельности тверского губернатора". Ответ прозвучал такой: "Нам кажется, что это новый человек, не обремененный старым. Мы мало с ним встречались, но ясно поняли одно — он очень многое хочет сделать именно для простых людей, но на этом пути его ждет огромное сопротивление номенклатуры…Мы ему желаем стойкости"[*].

…Об Александре Солженицыне, как о публицисте и ораторе, существуют разные мнения. Но нельзя отказать ему в мастерстве ораторской импровизации. Прежде всего, в глаза бросаются своеобразные позы, жесты, движения художника за университетской кафедрой или общественной трибуной. Вот он резким движением приложил пядь ко лбу, на мгновение задумался, взгляд направился в глубину его сознания… Но вслед за этим ярко видимым из зала состоянием отрешенности возникает удивительный контакт с аудиторией: открытое, ясное выражение лица, направленного, кажется, навстречу каждому слушателю, едва выброшенная вперед левая рука… Не отличающийся высоким ростом этот человек не только содержательно, но и пространственно, просто по восприятию, визуально, задерживает на себе взгляд, где бы он ни был — на трибуне, на сцене зала или просто в ряду окруживших его слушателей.

Солженицыны были практически всегда очень пунктуальны - никаких опозданий. При этом в их присутствии особенно ощущалась цена времени, они никогда не позволяли себе ничего лишнего. И уж, конечно, никаких, как это бывает со многими столичными гастролерами в провинции, "неофициальных мероприятий".

В целом представление о каком-то особом эгоцентризме Солженицына не лишено оснований. Все временное, суетное в повседневной жизни он жестоко отметает. При этом в общении с людьми, я имею в виду читателей, серьезных и просто любопытных, у Солженицына выработался какой-то свой особенный этикет, с которым совершенно невозможно спорить. Он сходу способен отличить всякое бестолковое любопытство от подлинной человеческой заинтересованности.

Солженицыны - предельно самодисциплинированные люди. Это сразу же почувствовали организаторы визита писателя в Тверской губернии, сопровождавшие журналисты. Солженицыны всегда следовали строго намеченному плану, изменить который легко никому не удавалось.

Вообще удивительной выдержке и стойкости Солженицына-оратора, наверное, может позавидовать любой профессиональный артист, если такое сравнение позволительно. И хотя к концу семидневной поездки по отдаленным уголкам губернии невозможно было не устать, во внешнем облике Солженицыных об этом ничего не напоминало. Хотя выдержать пришлось не мало — не только безобидный интерес и пристальное внимание… Солженицыных никто в Твери преднамеренно не охранял, никаких телохранителей не было — полная открытость и доступность, которой мало злоупотребляли из уважения к Александру Исаевичу. Его слушали, и слушал он. Ни в какие дискуссии не вступали, скорее, пытались прислушаться к друг другу, и, как всегда, попытаться понять, найти ответы на вечные русские вопросы: как быть? что делать?

Встреча в библиотеке Тверского государственного университета началась 6 сентября в половине третьего после обеда. Ненадолго задержавшись у выставки иллюстраций из журналов прошлого века, Солженицыны прошли в зал. …Журналисты, аплодисменты, Gaudeamus в исполнении студенческого хора…

"Друзья мои, я предлагаю вам, чтобы наша с вами сегодняшняя встреча избежала двух крайностей: одна крайность - чтобы я говорил какую-нибудь речь, доклад. …Не будет ничего готового, я не приезжаю с готовой речью. Но и вторая крайность - вы задаете вопросы, а я отвечаю: вопрос - ответ, вопрос ответ - это тоже крайность. Пресс-конференции я тоже не провожу. Наша с вами встреча, так как я их проводил в самых разных аудиториях, великолепно себя оправдывала - это беседа.

И беседа вот как строится и в чем состоит. Ведущий будет приглашать желающих - кто хочет взять слово. Вы выступаете и говорите минутки три-четыре, о чем хотите, любые вопросы, идеи, которые вас занимают, волнуют, пугают, тревожат или вызывают надежды, соображения, какого угодно масштаба - вашего местного или нашего общероссийского, или общемирового осмысления жизни и еще о чем-то. Вопросы задавать не запрещено… То, что вы скажете, уже вызовет у меня отклик. Я буду сейчас только исключительно секретарствовать …Я буду молчать, а вы говорите совершенно свободно. Если я буду каждому отвечать, у нас получится дробность, которую невозможно охватить.

…Здесь много молодежи, ее мнение мне особенно важно и интересно, потому что все мнения современников мне важны, всех соотечественников моих. Но молодым предстоит, это ясно, наше будущее, и поэтому их вопросы, тревоги или установки и мнения твердые сформировавшиеся, это уже рисунок нашего будущего, это уже будет нам немножко показывать, что нас ждет — какие направления. Так что, пожалуйста, давайте чувствовать себя совершенно нестесненно. Эти три-четыре минуты вы скажете, а потом у меня бывало много выступающих — бывало двадцать человек, бывало и тридцать человек. Нестесненно говорите, пожалуйста, для меня это очень важно. Я потом все эти данные обрабатываю, располагаю по картотекам. Так что, когда где мне предстоит выступление или беседа важная, я уже обращаюсь к этой картотеке…С этим я являюсь представителем той части огромной аудитории, которая не может вместе со мной туда попасть".

Подобным образом свои сентябрьские университетские встречи Солженицын начинал везде — в Ростове (20 сентября 1994 года), в Саратове (13 сентября 1995), в Твери (7 сентября 1996) Солженицын "пришел больше слушать нас, чем говорить сам". В этом заключена особенная роль писателя, вернувшегося в свободную Россию, чтобы, вслушиваясь в разноголосицу вырвавшегося из-под гнета идеологии народа, вместе с ним разобраться, а может быть подсказать и даже указать ему что-то с высоты пережитого.

Сама форма подобной беседы скрывает в себе множество неожиданных поворотов и ситуаций, которые ожидают оратора. Солженицын не боится полностью передать инициативу в зал. С точки зрения психологии восприятия этот прием чреват двумя последствиями. Во-первых, отечественная аудитория второй трети девяностых годов все больше отличается определенной пассивностью — желанием слушать, получать ответы, а не искать их. Во-вторых, публицисту надо быть достаточно уверенным в себе, чтобы в завершении беседы придать словесному разнобою целостный смысл. Солженицыну это всегда удается, даже, несмотря на одну отмеченную Натальей Дмитриевной особенность беседы в alma mater: "Александр Исаевич очень зависит от интервьюеров, когда дает интервью. Если в нем есть чего-нибудь живое, то и интервью получается гораздо интереснее. Сегодня, к сожалению, разговор шел как-то вяло, и это чувствовалось. Бывало и лучше…".

На встрече в университете Солженицын ожидал услышать голос студенчества, но разговор сложился несколько иначе: выступала профессура — о своих работах, посвященных Солженицыну, об успешной коммерческой деятельности новых отделений и специальностей. Кто-то задавал вопросы, кто-то выражал восхищение. Солженицын явно чувствовал свой интерес неудовлетворенным, вновь и вновь в промежутках между выступлениями обращался к молодой аудитории, к студентам: "Совершенно свободные темы, совершенно, может быть, неожиданные для зала — у кого-то в груди вот так стукнуло — ну сейчас, хоть и никто не ожидает — скажу. Вот это будет настоящая беседа — все равно, что бы мы седели за столом, разговаривали. Это самое интересное, а что же я вам буду бубнить…".

Но зал почему-то насторожился, возникали долгие "театральные" паузы… Минута, две… Солженицын молчит, ждет. Выручил тверской поэт Евгений Карасев, и со свойственной своим стихам жесткой откровенностью начал: "Я вышел потому, что смелых не оказалось…". "Да…", — с улыбкой пытался снять напряжение ведущий. В ответ Карасев выдержал паузу, он говорил серьезно и, обращаясь больше к залу, как и просил Солженицын.

"Творчество Александра Исаевича Солженицына произвело на меня огромное впечатление. Я сам провел в заключении двадцать лет. И когда прочитал произведение "Один день Ивана Денисовича", был поражен тем, как можно писать о том, что вокруг тебя, что видишь, что слышишь. Для меня тогда это было вообще запретным, и я попробовал так писать - стихи. Писал пятнадцать лет — всё в стол. Прошло пятнадцать лет, я принес их в "Новый мир" и показал. Там прочитали и говорят: "лет пять дадут…". После этого я снова как бы спрятался… И вот уже недавно послал свои стихи Олегу Чухонцеву, описал все, как было. Чухонцев ответил: "Ваши стихи оценены высоко, стихи, за которые ни одного года не давали, мы просто не печатаем". И напечатал…".

Когда говорят о какой-то учительской (морализаторской) интонации публицистических выступлениях писателя, забывают, что если чему Солженицын и учит, то прежде всего умению слушать — понимать.

Солженицын-публицист — во многом явление парадоксальное, выпадающее из общепринятых рамок, которые, казалось бы, и обеспечивают успех этого жанра. Так, например, интересно, что Солженицын в своих выступлениях пред публикой не боится повторов — в разных регионах России он часто говорит те же самые слова. У Солженицына много таких сквозных тем, одна из которых — обличение коммунистической идеологии. "Коммунизм не переродится никогда, он всегда будет являть человечеству смертельную угрозу. Это — как инфекция в мировом организме: как бы она ни притаилась — она неизбежно ударит заражением", — писал Солженицын в статье для журнала "Тайм" "Коммунизм: у всех на виду — и не понят.

С этого началась и речь писателя в университетской библиотеке. "…Вернемся к самому первому выступлению — не потеряли мы, Россия, какой-то важной возможности, почему пошло все так плохо? Да, выход из коммунизма произошел у нас почти во всех отношениях самыми худшими, нелепыми, неудачными путями".

После встреч к Солженицыну обыкновенно выстраивалась длинная очередь поклонников за автографами. Подписывал он только свои книги и сколько угодно — "пожалуйста, хоть три, хоть четыре". Но однажды в университетской библиотеке писатель сделал исключение… За месяц до приезда Солженицына хозяйственный отдел стал распределять нечто вроде талончиков — кусочки бумаги с гербовой печатью и подписью. Заветный билетик достать было не так-то просто… И вот этот кусочек бумаги принес на подпись какой-то старичок-ветеран. "А что это такое? — недоуменно спросил писатель, — вы меня толкаете на то, что я не делаю. Вы знаете, я, уважая ваш возраст, вот просто так поставлю здесь… Написать больше ничего не могу". И подписался, как всегда, короткой росписью — "А.С.".

7 сентября Солженицына ждали в областной библиотеке им. М. Горького. Эта встреча, по первоначальному замыслу, как признавался художник, должна была быть "ближе к книжному делу и литературе". Повидавший немало современных литературных знаменитостей, зал библиотеки был совершенно переполнен. Люди с трудом умещались между рядами столов, на подоконниках, в проходах и просто у подножия кафедры. Но встреча, как обычно, вылилась в острый разговор о проблемах современной России — самоуправление, взаимоотношения провинции и центра, школа, учебники, иностранные проповедники, бедственное положение русского языка и многое другое…

В этой шестидневной насыщенной поездке Солженицыных по Твери особая роль принадлежит и супруге писателя — Наталье Дмитриевне. Ее постоянно окружали люди, обращались преимущественно со словами благодарности, преподносили скромные сувениры, за разговорами иной раз обнаруживались общие связи, знакомые… Велика Россия, а боль и радость у всех общая. Она терпеливо выслушивала каждого, и удивительно, что при разности характеров ее назойливых собеседников каждый уходил с чувством удовлетворения. Да, едва была заметна усталость от недельного путешествия, но более всего были заметны и женское мужество и огромные внутренние силы, и умение владеть ими и распределять их. Эта скромная и в то же время элегантная писательская жена, хотя и держалась все время в тени своего гениального супруга, очень располагала к себе. Ее обременяли бесконечными просьбами, часто практически невыполнимыми, а ей удавалось объяснить все, иногда и отказать так, что это выглядело верхом вежливости.

После встречи в библиотеке имени Горького, когда уже все разошлись, на вопрос о цели писательства Солженицын отвечал: "Сейчас говорят так некоторые поэты и писатели: а я, мол, никому ничего не должен. Врешь! Ты должен тому — с большой буквы, кто - с большой буквы дал тебе талант, а если таланта нет — другой разговор. А то…Он никому ничего не должен, он только самовыражаться, из чистого честолюбия. Вот я беру — и самовыражаюсь, ну а, может быть, у него в голове ничего нет, а он самовыражается. Не надо самовыражаться".

Не прошло и полгода после посещения Солженицыным Тверского края, как впечатления о пребывании на "тверской скудной земле" дали свои плоды. Солженицын вернулся к жанру прозаической миниатюры, с которой, собственно, и началась в самом конце 50-х годов его литературная карьера. Цикл "Крохотных рассказов" продолжился несколькими новеллами, которые Солженицын прислал в журнал "Русская провинция", шестой год издающийся в Твери, а уже потом опубликовал в "Новом мире". Один из них — "Колокольня" — обязан появлением полузатопленной Калязинской колокольне, известной по множеству фотографий, фильмов, картин и стихотворений.

"Кто хочет увидеть единым взором, в один окоем, нашу недотопленную Россию — не упустите посмотреть на калязинскую колокольню.

… и для всех, кто однажды увидел это диво: ведь стоит колокольня! Как наша надежда. Как наша молитва: нет, нет, всю Русь до конца не попустит Господь утопить…".

Что же десятилетия? Века не изменят, не сломят величие русской земли, прирастающей ее глубинными краями. "Нутряной", "кондовой" Россией зовет этот край Солженицын, и нигде, кроме как именно здесь, не видит источников возрождения его…

"…И в этой запущи у покинутых тут, обманутых людей нет другого выбора, как жить. И жить — здесь".


[*] Все цитаты даны по аудиозаписям В. В. Кузьмина

© Кузьмин В. Солженицын в Твери // Русская провинция. 1998, № 2.

суббота, 18 апреля 1998 г.

Владимир Соколов: "…Делать втихаря дело поэзии"

Владимир Соколов, конец 1980-х годов

18 апреля исполнилось бы 70 лет русскому поэту Владимиру Николаевичу Соколову. Его путь в литературу начался в небольшом среднерусском городке Лихославле в самом центре Тверской области. В лихославльском саду у дома Соколовых стояла старая шатровая беседка, которая, как признавался поэт в одном из своих последних интервью, "сыграла большую роль в его литературном воспитании". Её стены были исписаны стихами Ахматовой, Блока, Гумилева, Северянина.
Помню беседка стояла
В зарослях сада шатром
Бабушка, мало-помалу
Твой забывается дом.
Но не такая уж малость
Темного леса гряда,
Воздух, которым дышалось
Так, как потом никогда.
К слову сказать, сестра поэта, прозаик Марина Соколова, вернувшаяся несколько лет назад из столицы на родину, возродила беседку. А ее московские друзья, поэты Л. Медведникова, Т. Жирмунская, Л. Румарчук оставили в ней свои стихи и написали самое любимое из Владимира Соколова.
После войны семья Соколовых поселилась в Москве в бывшем "Славянском базаре". Их дом стал местом, где могли найти пристанище многие русские поэты. К. Ваншенкин вспоминает о том, как и блины на вечерах в доме Соколовых "спасли от голода" многих послевоенных поэтов, перебиравшихся из провинции в Москву с лейтенантскими погонами на плечах. Здесь начиналась и литературная карьера "трех мушкетеров" русской поэзии — Роберта Рождественского, Владимира Соколова и Евгения Евтушенко. Три неразлучных друга в юности так и одевались на костюмированные новогодние балы в ЦДРИ — Владимир, Роберт, Евгений…
Это потом у каждого из них будет своя школа, свое направление в литературе. Школу Соколова критики назовут "тихой"… Так он и войдет во все литературные справочники и энциклопедии. Но какая глубокая сила, какие творческие муки и переживания скрывались за этим определением, если поэт, когда-то смело во всеуслышанье заявлявший — "поэзия в алиби не нуждается…", вдруг в начале 90-х начал работать над поэмой, которую, словно оправдываясь за что-то, назвал "Алиби":
Так где я был, когда вы воду в ступе
Толкли со всей своей системой вкупе?
Я уходил в мучительные дали —
Вот где я был, пока вы заседали…
Как много стоило поэту его "тихое дело поэзии". Несколько писем совсем юного, но уже известного поэта его первой возлюбленной режиссеру Инне Веткиной и записки на полях студенческих тетрадок Литинститута могут поведать об этом…


Владимир Кузьмин


Из записных книжек


Я сейчас, как человек, выигравший 100000 и спешащий поскорее промотать остатки сбережений, оказавшихся перед ликом этой новой цифры жалкими, мешающимися в карманах…
Я тороплюсь развязаться с залежавшимися стихами и образами перед небом новых мыслей и настроений.
11 января 1949 года.


Что я делаю? На что я трачусь? Если б эти ненужные строки были бы блестящими, но ведь и этого нет… Извивы бесполезности всей этой лирики разжижают чернила, ослабляют энергию лиры. Не стоит обманывать себя. Это не поиск. Нет в них даже попытки связать себя со всеми… Как найти эту дверку в мир, где нет ненужных, разобщенных слов, где бы я заговорил полным голосом, способным удивить самого себя. Боже мой! Мне ведь стыдно читать эти стихи кому-то. Мне самому…
Вот так и буду шелестеть
Увядшими словами,
Представленными на листе,
Использованном вами.
25 октября 1948 года.


Жил-был поэт. Ему все время хотелось писать о самом сокровенном о самом тихом - потому что его сокровенное крылось вдали от того, что век за веком уже зовется суетой сует. Ему все время хотелось писать о том, мимо чего проходили остальные равнодушно, потому что это и было его сокровенным. Мир - в котором живет он один, а остальное "постольку поскольку". Как он его охранял! Как дорого ему было каждое его проявление в жизни и в стихах.
Но жил этот поэт в такое время, когда право на эту сокровенную тайну отрицалось. И тем более у поэтов! Поэтому писать о сокровенной тишине было невозможно - потому что это никому не нужно, а от поэта требовали общеполезных стихов. И он стал искать точки соприкосновения своей тишины с этой пресловутой "суетой". Полезными ли были эти поиски… Оказалось, что такая точка есть. Этот тот единственный человек, проживающий в этом краю незаметном - сам поэт. Он все-таки был человеком своего времени. И его тишина была частью той великой тишины, которую отстаивала его страна. Поэтому он мог и имел право говорить о себе, потому что и его коснулась эпоха, и он попал в тяжелый переплет вместе со всем человечеством. И он написал стихи. Неожиданно эти стихи оказались событием. Это было новое отношение ко времени и человеку нового поколения. И люди нового поколения увидели в этом поэте своего трибуна. Они стали звать его к себе. Они стали идти к нему. О нем заговорили как о выразителе своего мира. А он все-таки больше был певцом этой тишины, чем этого жестокого прекрасного времени. Они - его современники и сверстники - сказали ему пусти нас в свой мир, мы хотим быть там с тобой, потому что мы ожидаем увидеть там свои миры, объединенные в одно целое, и вознесенные на голову выше тем, что зовется искусством. Так пришлось поэту оглянуться в свой истинный мир сокровенной тишины, встать перед требованием своего сердца, которое все-таки было сердцем гражданина, а не поэта - что-то сделать… Что!? Заселить этот мир чувством и людьми и надеждами и судьбами своего великого поколения?...
Что мне делать?…
Делать втихаря дело поэзии.
Октябрь 1948.


Опять о Боратынском.
И, отрываюсь, полный муки,
От музы, ласковой ко мне,
И говорю: до завтра звуки,
Пусть день угаснет в тишине.
Ведь вы посмотрите: До завтра звуки! Насколько своеобразным и оригинально поэтически мыслящим человеком надо было быть, чтобы так смело сместить строго тогда разграниченные вещи: житейское "до завтра" и высокое - поэтические "звуки". Ведь это только большим поэтам подвластные вещи. Ведь это же Маяковский когда-то точно так же смело, крикнул: Мама, у меня пожар сердца…
Как будто соседу сказал: у меня грипп. Как-то никто не замечал, почему это место в "Облаке…" так действует: под этими словами, если быть чутким, слышится вдруг нота какого-то истерического смеха. Потому что в этом приеме сказывается какая-то улыбка. "До завтра звуки". Не могу объяснить, но это говорит о многом. И таких вылазок в будущий поэтический язык у Боратынского очень много. Ели у Пушкина они все очень точны и реалистичны, даже как-то внешне очень предметны, то у Боратынского все это несколько неопределенно, даже как-то декадентно. Но это совсем не в плохом смысле. Это - какая-то тонкость совершенно необходимая и у реалистов.
Октябрь 1948.


Из писем Инне Веткиной
5 мая
Здравствуй милая Инночка. Не получаешь ты моих писем. И почему это? Я их по-моему каждый день пишу и отсылаю …Далеко стучат колеса. Умный и занятный стук…
Ина! Неужели тебе не надоело выслушивать от меня в каждом разговоре и в каждом письме…
- даже не знаю, как это назвать - мне очень тяжело и бессильно.
Милая моя.. хорошо, что я хоть сказать это могу кому-то.
Как я должен завидовать Володьке Котову (поэт, сотрудник газеты "Комсомольская правда", друг В. Соколова), написавшему (это 4 мая было напечатано в "Комс. Правде") талантливую и свежую поэму.
Ина!
А тебе ведь не кажется, что мне уже не стоит писать стихи про улицу. Прочитай Володьку. В первой части там есть нечто про то же. Как мне нужен твой голос! Это стыдно…
Ты видишь, что со мной стало?
Я тут читаю газеты. Вернее, покупаю каждый день, их у меня целая куча. Читаю-то я их так себе.
Много в них интересного.
Что я еще делаю? Ух! Как мне это надоело. И дело не в командировках, не в поездках на заводы, дело в поэтическом здоровье. У меня сейчас такой кризис, что неизвестно, чем это кончится. Как мешки с мукой летят за борт целые строфы, чтобы не обесценить другие. И, может быть, худшие по качеству.
Как я себе приелся!
И тебе, наверно.
Прощай.
Володя.


Абхазия, Ахали Афон, Санаторий № 3, палата 37. В. Соколов, 6 мая
Когда я читаю в чеховских письмах такие строчки, как "Иван Щеглов написал драму, а я гуляючи отгрохал комедию" или "Щеглов мне не конкурент… Говорю сам себе, чтобы показать, как я доволен своей работой. Пьеса вышла скучная, мозаичная, но все-таки она дает мне впечатление труда. Вылились у меня лица положительно новые"… и т. д., и т.п. - у меня внутри вдруг загорается нечто подобное. Мне самому хочется написать такие строки, я сам начинаю чувствовать в себе необходимость творчества, дела, работы. Я вспоминаю начатые строчки. Мысли начинают крутиться вокруг них…
Наслаждение! Эти письма. Я прочитал почти том. Весь 1888 год и почти половину 89-ого. Приятно споткнуться о такие слова: "Я в Абхазии! Ночь ночевал в монастыре Новый Афон, а сегодня с утра сижу в Сухуми. Природа удивительная до бешенства и отчаяния. Все ново, сказочно, глупо и поэтично. Эвкалипты, чайные кусты, кипарисы, кедры, пальмы, ослы, лебеди, буйволы, а главное - горы, горы, горы без конца и края и т. д., темно синее море и т. п.
Еще - "…из каждого кустика со всех теней и полутеней на горах с моря и с неба глядят тысячи сюжетов. Подлец я, что не умею рисовать" (из письма А. С. Суворину).
Очевидно обстановка действует сходно даже на разных людей - мне вроде кажется теперь, что я допустил в своих письмах немного похожего на некоторые фразы Чехова. Но какая разница. Одни видят массу материала в каждой травинке здешних мест. Другой шляется, ничего не видя кроме собственного нутряного чертополоха. Первый - истинный художник. Второй - заблудившийся мальчик.
Невдалеке от меня на каменной террасе, под деревом сидят маленькие девчонки и поют с такими вибрациями, что не понятно как это они запоминают такие мелодии - (какое сладкое и рисующееся слово - мелодия…).
А за облезлыми голубыми перилами внизу, уходящее в гору, к горизонту - море. Синяя степь. Иногда ловишь себя на обманчивой мысли: кажется, что видишь телеграфные столбы на горизонте. До того этот горизонт странен для моря и непохож на воду.
Сегодня у меня хорошее настроение. Проживаю билет, чувствую себя подлецом перед московской родней. Но эта мысль еще больше склоняет к питью, потому что русские интеллигенты, столь вдохновившие моего отца - оставили и в моем нутре след: наслаждение в чувстве собственной виновности и подлости. Хотя это слова скорее для Додика (Д. А. Ланге — школьный друг В. Соколова, врач), чем для тебя. Он в этом отношении просто идеал. В этом еврее собраны все отрицательные русские черточки, воспетые Чеховым. Кроме, конечно, и ряда чисто еврейских. Черточки довольно обывательские. Но это все так - плутовство.
А между прочим, я б с удовольствием получил письмо от Давида Александрыча. С тобой я и так усиленно переписываюсь, что у меня выработалось впечатление постоянного общения, хотя одна сторона молчит и молчит. Великая немая.
Прости.



© Кузьмин В. «…Делать втихаря дело поэзии» [поэт В. Соколов] // Тверская Жизнь. 1998, 18 апр.

пятница, 17 апреля 1998 г.

Поэзия создает красоту...

17 апреля в Лихославле в районном Центре культуры и досуга прошел литературный вечер, посвященный 70-летию со дня рождения Владимира Соколова. Инициативу его проведения поддержали администрации района и г. Лихославля, департамент по культуре и образованию администрации области, редакция журнала «Русская провинция». Из Москвы в районный центр приехала вдова поэта М. Роговская, а также многие известные поэты и критики: С. Лесневский, В. Смирнов, Л. Румарчук, Т. Жирмунская, Э. Славгородская, А. Парпара, поэт из Минска А. Скоринкин, актриса О. Куликова, скульптор В. Дудник, из Твери — М. Петров и А. Гевелинг, Е. Сигарев и К. Рябенький, В. Кузьмин и Е. Борисов, группа студентов тверского Колледжа искусства и культуры с преподавателем словесности А. Парфеновым.

Литературный вечер открыла сестра поэта, М. Соколова, рассказавшая об отношении поэта к малой родине, дому, семье, матери.

Выступил профессор Литинститута В. Смирнов: «…Относительно незадолго до смерти В. Соколов написал потрясающие слова:

Я устал от ХХ века, от его окровавленных рек,

И не надо мне прав человека, я давно уже не человек,

Я давно уже ангел…

Это немыслимо, но в то же время в духе стихов Мандельштама, Есенина, Блока, которого он чувствовал и понимал просто как никто… Всегда за поэтами такого уровня, такой чистоты голоса, такой воли и свободы стоит вот такая сегодня, быть может, горестная поздне-весенняя земля. И эта земля родит ту поэзию, выразителем которой стал В. Соколов …».

Поэтесса Л. Румарчук, поведав слушателям историю своего поэтического взросления, которое прошло рядом с В. Соколовым, напомнила: «Каким бы маленьким не было селенье, оно становится знаменитым, если там родился знаменитый человек — так что вам повезло: ваша лихославльская земля родила большого настоящего поэта, чье имя стоит вровень с самыми видными поэтами современности...».

Трепетно рассказала о своем знакомстве с В. Соколовым редактор московской газеты «Достоинство» поэтесса Т. Жирмунская. «В 1957 году нас пригласил Ташкент, который трясло землетрясением. Сейчас мне даже странно вспоминать, что в эти дни, когда еще не успокоилась стихия, когда было столько развалин, когда так много у Ташкента было забот, нас, группу молодых поэтов, пригласили приехать. В эти трагические дни ташкентцам были нужны стихи. Спутники у меня были очень интересные — Ф. Искандер, А. Яшин и В. Соколов. Нас утром везли к строителям в палаточный городок, потом нас везли в чудом уцелевший дом культуры — там собирались совершенно другие люди… И В. Соколов, которого я знала еще по Литинституту, он, как мальчик, а он был уже тогда широко известный в нашем кругу поэт, по первому слову срывался — туда, сюда…, читал безотказно стихи… В стихах Соколова Ташкент остался совершенно зримыми строками».

Директор ТОКЖИ Е. Борисов сообщил, что «по договоренности с О. Пищулиной областное издательство включило в «Пушкинскую серию», издаваемую за счет средств областного бюджета, книгу-сборник стихотворений В. Соколова».

Редактор журнала «Русская провинция» М. Петров вспомнил о том, что «в 60-е годы имя Соколова было немного в тени. Но когда мы прочли его строчки, то мы вдруг поняли, что это поэт, который определяет нашу внутреннюю жизнь. Соколов производил впечатление очень одинокого человека. Он всегда был какой-то отдельный и сразу видный в толпе. В нем была какая-то чеканность, во в сей его личности, в его фигуре, в его трости, с которой он в последнее время ходил… Вокруг него было какое-то поле подлинного художественного одиночества, и переступить эту черту было очень сложно… Наш журнал во втором номере публикует прекрасные воспоминания М. Соколовой о его детстве и юности, материалы О. Шестинского о поездке в Болгарию, впервые будет опубликована речь Соколова на ее вручении ему премии в Болгарии.

Вслед за М. Петровым В. Кузьмин и в частности сказал: «Здесь на этой сцене у портрета Владимира Николаевчива я подумал о том, что мне сейчас столько же, сколько было Соколову, когда у него вышел первый поэтический сборник —»Утро в пути», у которого было и другое название, оставшееся в черновиках — «Крылья». Этот первоначальный образ как нельзя точно передает состояние его души — состояние вечного полета, неприземленности… В годы, когда творил Соколов, это стоило очень многого. Но он отстоял право свободного полета своей поэтической души».

Поэт Е. Сигарев прочел свой поэтический экспромт:

Сказали все, одно добавлю:

Поэзия не стала глуше —

Спасибо люди Лихославля

За то, что сохранили души,

За то, что сохранили слово —

Спасибо вам за Соколова».

Лауреат Государственной премии, президент Международного фонда имени М. Ю. Лермонтова поэт А. Парпара начал свое выступление с известных слов «Гении рождаются в провинции, чтобы жить и умереть в Париже». «… У Соколова когда-то были стихи, посвященные своему другу Анатолию Передрееву… Так сложилась судьба, что три замечательных поэта — я их назову по степени ухода из жизни — Н. Рубцов, А. Передреев и В. Соколов дружили, общались… Их жизни были тесно взаимосвязанны, строчки перетекали от одного к другому… «Тихая» поэзия Соколова звучит громко, она была противопоставлена «барабанной» поэзии, в которой нет ни сердца, ни ума».

С особым вниманием зал слушал выступление гостя из Белоруссии, поэта А. Скоринкина: «Мы познакомились с В. Соколовым на Кавказе, нас познакомил Лермонтов, его дух, имя его. До этого я преклонялся перед поэзией Соколова, он по сути и открыл мне глаза на современную русскую поэзию… Мы выступали в Железноводске, Владимир Николаевич в заключении своего выступления прочитал стихотворение «Я устал от ХХ века…». Я думаю это настоящий эпиграф для всей его поэзии… Его стихи написаны кровью. Он сумел, несмотря на все эти потрясения и катаклизмы, остаться самим собой. Пройдет время, забудется подлость, и тихий голос Соколова пробьется…».

О своей многолетней увлеченности поэзией В. Соколова поведал известный тверской поэт К.Рябенький: «Поэзия Соколова проникнута легкой грустью… Я прочитаю небольшое свое стихотворение, которое бы не могло родиться, если бы не было поэзии В. Соколова.

Я не забуду мгновение:

Чистая гладь на реке.

Девочки светлое пение,

Синий букетик в руке.

Робкие губы застенчиво

Шепчут святые слова.

Девочка, ставшая женщиной,

В эту минуту права…

Литературовед Ст. Лесневский привез видеозапись фильма о В. Соколове, снятого по сценарию Е. Евтушенко. «…Когда-то меня привело на Тверскую землю солнце пушкинской поэзии, я побывал в тех местах, которые вдохновляли русского гения. Вот это выражение — «русский гений» — впервые оно употреблено В. Соколовым: «…для того ли русский гений в поле голову сложил». Прекрасно, что сегодня здесь, в Лихославле, мы открываем новую поэтическую землю, которую до поры до времени скромный Владимир Соколов, очень сдержанным человек, хранил в своем сердце. Это место принадлежит не только лихославльцам, но и всей России.

Завершая вечер, глава администрации Лихославльского района В. Иванов сказал: «Поэзия создает красоту. И пока она существует, Россия будет строится, ее будущее впереди. Мы очень рады, что вы посетили наш город, что так тепло и искренне говорили о нашем земляке. Сегодняшний вечер прошел совершенно непринужденно, в каждом слове чувствовалась подлинная русская душа…».

© Владимир Карцев