Несколько лет назад прозаик Марина Николаевна Соколова оставила Москву и вернулась на родину – в Лихославль. В прошлом году писательница подарила читателям повесть «Привет из Лихославля», а сейчас готовится к выходу ее четвертая книга – сказка «Где живет добрый пес Джек». ...Две первые – «Золотые рельсы» (1965) и «Двор у Китай-городской стены» (1971) – уже вошли в историю советской детской литературы. «Легко заставить человека заплакать, а вот рассмеяться от души, из самой глубины сердца – гораздо труднее; Марине Соколовой это удается...», – писал когда-то Всеволод Иванов.
– Марина Николаевна, вы родились в большой литературной семье, давшей русской культуре двух замечательных писателей – сатирика Михаила Козырева и поэта Владимира Соколова... Как получилось, что вы пошли по несколько иному литературному пути детского прозаика?
– Все произошло внезапно. Моя первая книга – «Золотые рельсы» – казалась совершенно серьезной и взрослой, так как была посвящена жизни в геологических партиях. Я по первой профессии – гидрогеолог... Но, к моему удивлению, когда книжка вышла, стали приходить письма от детей. Это было неожиданным и для Льва Абрамовича Кассиля, руководившего семинаром в Литературном институте: он тоже полагал, что я, если так можно сказать, писатель взрослый, хотя основные герои моих книг – дети. ...Письма приходили и в них многочисленные отзывы, вопросы, детские пожелания, размышления. И я невольно стала отвечать этому юношескому читательскому потоку новыми рассказами и повестями.
– Но, наверное, детская тема предполагала особый склад жизни и круг общения – в основном с детьми?
- Можно сказать, что все началось со Славянского базара, бывшей гостиницы, где поселилась после революции наша семья. В войну многие жители большого Славянского базара осиротели. Я помню лица детей, которые постоянно смотрели на нас во двор из окон своих запертых квартир. И тогда со своей подругой я решила устроить дворовый пионерский лагерь – объединить всех детей и заняться их досугом. В первую очередь мы собрались озеленить двор, но кругом был асфальт и только узкая полоска земли у кирпичной Китай-городской стены – там мы и устроили клумбы... А вскоре, когда взрослые узнали о нашей затее: нам купили барабан, горн, прочую пионерскую атрибутику и мы стали настоящим пионерским отрядом. О нас написал «Огонек», стали приходить письма от детей со всей страны, и все благодарили Сталина за «наше счастливое детство». Началась кампания по организации таких лагерей в Москве, меня пригласили на зарубежное радиовещание, где я рассказывала о нашей работе, которая для нас оставалась повседневной дворовой действительностью, но мы решили раскрасить ее в разные цвета. Шел сорок девятый год... Так я легко вошла в детскую жизнь. Позже все это вылилось в большую повесть – «Двор у Китай-городской стены»... Но и дальше, когда я придумала рассказы, составившие цикл «Цветные карандаши» (1976), я писала их не для детей, а для взрослых.
- Для детей надо писать особенно... Есть специальные секреты детского литературного мастерства, которым вас научили в институте?
- Я не могу сказать, что меня научили писать в Литинституте. Конечно, педагог у меня был прекрасный – Лев Кассиль. Принимал меня Всеволод Иванов, который, что интересно, не советовал мне учиться, полагая, что я, по его словам, «сформировавшийся писатель». Но мне – отвечала я – не хватало слов... Большое впечатление произвел на Всеволода Иванова рассказ «Десятая изыскательская», он попросил прислать его в журнал: «Я его напечатаю и пожелаю вам доброго пути...». И все же Литературный институт дал мне невероятно много. Лев Кассиль – человек широкой души и удивительного чувства слова, я у него очень многому научилась. Прежде всего – он вселил в меня уверенность в собственных силах.
- Что же послужило импульсом к литературному творчеству?
- Я никогда не думала, что буду писать. Мечтала быть зоотехником. В доме – множество животных. Представляете – идет утка, за уткой гонится кошка, за ней – собака... Писал всегда Володя, мой брат – поэт Владимир Соколов, и это в семье было главным... Но и он, и его первая любовь Инна Веткина все время заставляли меня писать. Им нравились мои длинные письма. Позже Володя стал дружить с прозаиком Сергеем Никитиным. Я в него влюбилась. Чем реже он приходил, тем больше я его любила. Это была невероятная детская любовь. Я решила его чем-то удивить. Примером для меня была Инна Веткина, которая рассказывала какие-то невообразимые истории. Позже она стала известным сценаристом, по ее работе сняли любимый многими музыкальный телефильм «Приключения Буратино». По примеру Инны я решила удивить Сергея такой историей и написала рассказ «Катька». Сочиняла его для Сергея – с любовью. ...С тех пор так и пишу.
- Профессия детского писателя – обязывает ли она к особенному нравственному напряжению. Есть ли, на ваш взгляд, какие-то присущие только детской литературе моральные принципы? Что это значит – писать для детей?
- Я очень не люблю нравоучительства, прямолинейной морали в моих рассказах никогда нет. Не должно быть давления на читателя, особенно на детей. Я не помню, но кто-то из классиков сказал: «Для детей надо писать точно так же, как и для взрослых, но только лучше». Я пишу по наитию.
- Марина Николаевна, большое место в вашей жизни занял ваш брат – выдающийся русский поэт Владимир Соколов...
- Да. После смерти Володиной жены, нам с мамой остались их дети. Когда говорят о моем брате, эту сторону жизни замалчивают... После трагической гибели Хенриэтты Поповой-Соколовой в 1961 году моя жизнь была в основном посвящена двум его детям. На творчество – только то, что оставалось...
- Сейчас о Владимире Николаевиче очень много пишут мемуаров и воспоминаний – среди авторов есть и Константин Ваншенкин...
- К сожалению, сейчас Владимиру Соколову пытаются написать новую биографию, оторвать его от дома и семьи. Негодование вызвали у меня и всех, кто хорошо знал нас, растиражированные «Вагриусом» клеветнические домыслы Ваншенкина. В 1953 году среди прочих посетителей нашей квартиры в Славянском базаре несколько раз мелькнул незаметный низенький человек. Володя сказал, что это поэт Ваншенкин, «мастер бытовой детали». Больше он не появлялся. Только после смерти брата «мастер детали» стал пинать «мертвого льва», обливая грязью и ложью, учить, как надо было писать. Он оскорбил нашу мать, вырастившую детей, двух внуков-сирот, всю жизнь посвятившую архивному делу. Она закончила Институт истории искусств в Ленинграде, знала французский и старославянские языки, была высокообразованной женщиной. Не будь мамы – не было бы большого русского поэта... Он не только бы не родился. Просто она сумела подготовить почву для развития его внутреннего мира, привила ему чувство истинного русского слова – абсолютный литературный слух, без малейшей фальши.
...Но самое безнравственное – глумление по поводу смерти Хенриэтты Соколовой. Оскорбленная Ярославом Смеляковым (было разбирательство), она выбросилась из квартиры писателя Василия Ажаева. «Тетя Буба на парашюте пролетела...», – «острит» Ваншенкин. «Нестиранная простынка», «неструганные доски», «самодельные лавки», «ужасающая бедность», «берлога» – все это грязные досужие вымыслы Ваншенкина...
- И сейчас вы много времени отдаете Владимиру Николаевичу, его поэзии...
Когда не стало брата, на Пасху мне приснился сон. Володя вышел из светлой комнаты и говорит мне: «Я там работаю секретарем секции поэзии и хочу, чтобы ты была моим заместителем». Во сне я сказала, что подумаю, и проснулась. Почему он сказал мне это?.. Наверное, потому, что я должна доделать в жизни все то, что не успел он – восстановить истину – и о семье, и о нем. Я это сделаю, я издам большую книгу из писем – мамы, отца, Володи, его друзей и возлюбленных, и воспоминаний, из которых видна настоящая наша жизнь.
- Вечера, посвященные творчеству Владимира Соколова, ваши выступления в школах, конкурс стихов его имени в районной газете, визиты столичных литераторов, книга стихов лихославльских поэтов «Беседка». ...Все это страницы задуманного вами памятника?
- Поэтический Лихославль ожил, когда стали печататься стихи неизвестных авторов. Ко мне подходили люди с благодарностью за то, что слово брата растопило холодный лед замалчивания местных поэтов. А их оказалось так много... Талантлива Любовь Гордеева, смысл и значение своеобразной поэзии которой доступны только мыслящим людям. Светлые стихи у чернобыльца Сергея Иванова, который не сломался и выжил, многих других... Это тоже все его заместители.
- Марина Николаевна, где же вы находите силы, чтобы жить не только для себя, а так много – для других?
- Наверное, об этом я написала свою книгу «Цветные карандаши». Надо уметь сохранить разноцветный мир, даже если вас кто-то когда-то обманул и украл ваши цветные карандаши. Зачем нужны карандаши, если все вокруг и так разноцветное... «...Девочка шла домой, у нее не было больше цветных карандашей, но опять сияло небо, светило солнце, дрожал золотистый воздух... Она шлепала по пыли босыми ногами и тончайшая горячая пыль взрывалась фонтанчиками...».
Кузьмин В. Марина Соколова: «...С тех пор пишу с любовью» // Тверская Жизнь. 1999, 8 окт.
Показаны сообщения с ярлыком лихославль. Показать все сообщения
Показаны сообщения с ярлыком лихославль. Показать все сообщения
пятница, 8 октября 1999 г.
пятница, 17 апреля 1998 г.
Поэзия создает красоту...
17 апреля в Лихославле в районном Центре культуры и досуга прошел литературный вечер, посвященный 70-летию со дня рождения Владимира Соколова. Инициативу его проведения поддержали администрации района и г. Лихославля, департамент по культуре и образованию администрации области, редакция журнала «Русская провинция». Из Москвы в районный центр приехала вдова поэта М. Роговская, а также многие известные поэты и критики: С. Лесневский, В. Смирнов, Л. Румарчук, Т. Жирмунская, Э. Славгородская, А. Парпара, поэт из Минска А. Скоринкин, актриса О. Куликова, скульптор В. Дудник, из Твери — М. Петров и А. Гевелинг, Е. Сигарев и К. Рябенький, В. Кузьмин и Е. Борисов, группа студентов тверского Колледжа искусства и культуры с преподавателем словесности А. Парфеновым.
Литературный вечер открыла сестра поэта, М. Соколова, рассказавшая об отношении поэта к малой родине, дому, семье, матери.
Выступил профессор Литинститута В. Смирнов: «…Относительно незадолго до смерти В. Соколов написал потрясающие слова:
Я устал от ХХ века, от его окровавленных рек,
И не надо мне прав человека, я давно уже не человек,
Я давно уже ангел…
Это немыслимо, но в то же время в духе стихов Мандельштама, Есенина, Блока, которого он чувствовал и понимал просто как никто… Всегда за поэтами такого уровня, такой чистоты голоса, такой воли и свободы стоит вот такая сегодня, быть может, горестная поздне-весенняя земля. И эта земля родит ту поэзию, выразителем которой стал В. Соколов …».
Поэтесса Л. Румарчук, поведав слушателям историю своего поэтического взросления, которое прошло рядом с В. Соколовым, напомнила: «Каким бы маленьким не было селенье, оно становится знаменитым, если там родился знаменитый человек — так что вам повезло: ваша лихославльская земля родила большого настоящего поэта, чье имя стоит вровень с самыми видными поэтами современности...».
Трепетно рассказала о своем знакомстве с В. Соколовым редактор московской газеты «Достоинство» поэтесса Т. Жирмунская. «В 1957 году нас пригласил Ташкент, который трясло землетрясением. Сейчас мне даже странно вспоминать, что в эти дни, когда еще не успокоилась стихия, когда было столько развалин, когда так много у Ташкента было забот, нас, группу молодых поэтов, пригласили приехать. В эти трагические дни ташкентцам были нужны стихи. Спутники у меня были очень интересные — Ф. Искандер, А. Яшин и В. Соколов. Нас утром везли к строителям в палаточный городок, потом нас везли в чудом уцелевший дом культуры — там собирались совершенно другие люди… И В. Соколов, которого я знала еще по Литинституту, он, как мальчик, а он был уже тогда широко известный в нашем кругу поэт, по первому слову срывался — туда, сюда…, читал безотказно стихи… В стихах Соколова Ташкент остался совершенно зримыми строками».
Директор ТОКЖИ Е. Борисов сообщил, что «по договоренности с О. Пищулиной областное издательство включило в «Пушкинскую серию», издаваемую за счет средств областного бюджета, книгу-сборник стихотворений В. Соколова».
Редактор журнала «Русская провинция» М. Петров вспомнил о том, что «в 60-е годы имя Соколова было немного в тени. Но когда мы прочли его строчки, то мы вдруг поняли, что это поэт, который определяет нашу внутреннюю жизнь. Соколов производил впечатление очень одинокого человека. Он всегда был какой-то отдельный и сразу видный в толпе. В нем была какая-то чеканность, во в сей его личности, в его фигуре, в его трости, с которой он в последнее время ходил… Вокруг него было какое-то поле подлинного художественного одиночества, и переступить эту черту было очень сложно… Наш журнал во втором номере публикует прекрасные воспоминания М. Соколовой о его детстве и юности, материалы О. Шестинского о поездке в Болгарию, впервые будет опубликована речь Соколова на ее вручении ему премии в Болгарии.
Вслед за М. Петровым В. Кузьмин и в частности сказал: «Здесь на этой сцене у портрета Владимира Николаевчива я подумал о том, что мне сейчас столько же, сколько было Соколову, когда у него вышел первый поэтический сборник —»Утро в пути», у которого было и другое название, оставшееся в черновиках — «Крылья». Этот первоначальный образ как нельзя точно передает состояние его души — состояние вечного полета, неприземленности… В годы, когда творил Соколов, это стоило очень многого. Но он отстоял право свободного полета своей поэтической души».
Поэт Е. Сигарев прочел свой поэтический экспромт:
Сказали все, одно добавлю:
Поэзия не стала глуше —
Спасибо люди Лихославля
За то, что сохранили души,
За то, что сохранили слово —
Спасибо вам за Соколова».
Лауреат Государственной премии, президент Международного фонда имени М. Ю. Лермонтова поэт А. Парпара начал свое выступление с известных слов «Гении рождаются в провинции, чтобы жить и умереть в Париже». «… У Соколова когда-то были стихи, посвященные своему другу Анатолию Передрееву… Так сложилась судьба, что три замечательных поэта — я их назову по степени ухода из жизни — Н. Рубцов, А. Передреев и В. Соколов дружили, общались… Их жизни были тесно взаимосвязанны, строчки перетекали от одного к другому… «Тихая» поэзия Соколова звучит громко, она была противопоставлена «барабанной» поэзии, в которой нет ни сердца, ни ума».
С особым вниманием зал слушал выступление гостя из Белоруссии, поэта А. Скоринкина: «Мы познакомились с В. Соколовым на Кавказе, нас познакомил Лермонтов, его дух, имя его. До этого я преклонялся перед поэзией Соколова, он по сути и открыл мне глаза на современную русскую поэзию… Мы выступали в Железноводске, Владимир Николаевич в заключении своего выступления прочитал стихотворение «Я устал от ХХ века…». Я думаю это настоящий эпиграф для всей его поэзии… Его стихи написаны кровью. Он сумел, несмотря на все эти потрясения и катаклизмы, остаться самим собой. Пройдет время, забудется подлость, и тихий голос Соколова пробьется…».
О своей многолетней увлеченности поэзией В. Соколова поведал известный тверской поэт К.Рябенький: «Поэзия Соколова проникнута легкой грустью… Я прочитаю небольшое свое стихотворение, которое бы не могло родиться, если бы не было поэзии В. Соколова.
Я не забуду мгновение:
Чистая гладь на реке.
Девочки светлое пение,
Синий букетик в руке.
Робкие губы застенчиво
Шепчут святые слова.
Девочка, ставшая женщиной,
В эту минуту права…
Литературовед Ст. Лесневский привез видеозапись фильма о В. Соколове, снятого по сценарию Е. Евтушенко. «…Когда-то меня привело на Тверскую землю солнце пушкинской поэзии, я побывал в тех местах, которые вдохновляли русского гения. Вот это выражение — «русский гений» — впервые оно употреблено В. Соколовым: «…для того ли русский гений в поле голову сложил». Прекрасно, что сегодня здесь, в Лихославле, мы открываем новую поэтическую землю, которую до поры до времени скромный Владимир Соколов, очень сдержанным человек, хранил в своем сердце. Это место принадлежит не только лихославльцам, но и всей России.
Завершая вечер, глава администрации Лихославльского района В. Иванов сказал: «Поэзия создает красоту. И пока она существует, Россия будет строится, ее будущее впереди. Мы очень рады, что вы посетили наш город, что так тепло и искренне говорили о нашем земляке. Сегодняшний вечер прошел совершенно непринужденно, в каждом слове чувствовалась подлинная русская душа…».
Литературный вечер открыла сестра поэта, М. Соколова, рассказавшая об отношении поэта к малой родине, дому, семье, матери.
Выступил профессор Литинститута В. Смирнов: «…Относительно незадолго до смерти В. Соколов написал потрясающие слова:
Я устал от ХХ века, от его окровавленных рек,
И не надо мне прав человека, я давно уже не человек,
Я давно уже ангел…
Это немыслимо, но в то же время в духе стихов Мандельштама, Есенина, Блока, которого он чувствовал и понимал просто как никто… Всегда за поэтами такого уровня, такой чистоты голоса, такой воли и свободы стоит вот такая сегодня, быть может, горестная поздне-весенняя земля. И эта земля родит ту поэзию, выразителем которой стал В. Соколов …».
Поэтесса Л. Румарчук, поведав слушателям историю своего поэтического взросления, которое прошло рядом с В. Соколовым, напомнила: «Каким бы маленьким не было селенье, оно становится знаменитым, если там родился знаменитый человек — так что вам повезло: ваша лихославльская земля родила большого настоящего поэта, чье имя стоит вровень с самыми видными поэтами современности...».
Трепетно рассказала о своем знакомстве с В. Соколовым редактор московской газеты «Достоинство» поэтесса Т. Жирмунская. «В 1957 году нас пригласил Ташкент, который трясло землетрясением. Сейчас мне даже странно вспоминать, что в эти дни, когда еще не успокоилась стихия, когда было столько развалин, когда так много у Ташкента было забот, нас, группу молодых поэтов, пригласили приехать. В эти трагические дни ташкентцам были нужны стихи. Спутники у меня были очень интересные — Ф. Искандер, А. Яшин и В. Соколов. Нас утром везли к строителям в палаточный городок, потом нас везли в чудом уцелевший дом культуры — там собирались совершенно другие люди… И В. Соколов, которого я знала еще по Литинституту, он, как мальчик, а он был уже тогда широко известный в нашем кругу поэт, по первому слову срывался — туда, сюда…, читал безотказно стихи… В стихах Соколова Ташкент остался совершенно зримыми строками».
Директор ТОКЖИ Е. Борисов сообщил, что «по договоренности с О. Пищулиной областное издательство включило в «Пушкинскую серию», издаваемую за счет средств областного бюджета, книгу-сборник стихотворений В. Соколова».
Редактор журнала «Русская провинция» М. Петров вспомнил о том, что «в 60-е годы имя Соколова было немного в тени. Но когда мы прочли его строчки, то мы вдруг поняли, что это поэт, который определяет нашу внутреннюю жизнь. Соколов производил впечатление очень одинокого человека. Он всегда был какой-то отдельный и сразу видный в толпе. В нем была какая-то чеканность, во в сей его личности, в его фигуре, в его трости, с которой он в последнее время ходил… Вокруг него было какое-то поле подлинного художественного одиночества, и переступить эту черту было очень сложно… Наш журнал во втором номере публикует прекрасные воспоминания М. Соколовой о его детстве и юности, материалы О. Шестинского о поездке в Болгарию, впервые будет опубликована речь Соколова на ее вручении ему премии в Болгарии.
Вслед за М. Петровым В. Кузьмин и в частности сказал: «Здесь на этой сцене у портрета Владимира Николаевчива я подумал о том, что мне сейчас столько же, сколько было Соколову, когда у него вышел первый поэтический сборник —»Утро в пути», у которого было и другое название, оставшееся в черновиках — «Крылья». Этот первоначальный образ как нельзя точно передает состояние его души — состояние вечного полета, неприземленности… В годы, когда творил Соколов, это стоило очень многого. Но он отстоял право свободного полета своей поэтической души».
Поэт Е. Сигарев прочел свой поэтический экспромт:
Сказали все, одно добавлю:
Поэзия не стала глуше —
Спасибо люди Лихославля
За то, что сохранили души,
За то, что сохранили слово —
Спасибо вам за Соколова».
Лауреат Государственной премии, президент Международного фонда имени М. Ю. Лермонтова поэт А. Парпара начал свое выступление с известных слов «Гении рождаются в провинции, чтобы жить и умереть в Париже». «… У Соколова когда-то были стихи, посвященные своему другу Анатолию Передрееву… Так сложилась судьба, что три замечательных поэта — я их назову по степени ухода из жизни — Н. Рубцов, А. Передреев и В. Соколов дружили, общались… Их жизни были тесно взаимосвязанны, строчки перетекали от одного к другому… «Тихая» поэзия Соколова звучит громко, она была противопоставлена «барабанной» поэзии, в которой нет ни сердца, ни ума».
С особым вниманием зал слушал выступление гостя из Белоруссии, поэта А. Скоринкина: «Мы познакомились с В. Соколовым на Кавказе, нас познакомил Лермонтов, его дух, имя его. До этого я преклонялся перед поэзией Соколова, он по сути и открыл мне глаза на современную русскую поэзию… Мы выступали в Железноводске, Владимир Николаевич в заключении своего выступления прочитал стихотворение «Я устал от ХХ века…». Я думаю это настоящий эпиграф для всей его поэзии… Его стихи написаны кровью. Он сумел, несмотря на все эти потрясения и катаклизмы, остаться самим собой. Пройдет время, забудется подлость, и тихий голос Соколова пробьется…».
О своей многолетней увлеченности поэзией В. Соколова поведал известный тверской поэт К.Рябенький: «Поэзия Соколова проникнута легкой грустью… Я прочитаю небольшое свое стихотворение, которое бы не могло родиться, если бы не было поэзии В. Соколова.
Я не забуду мгновение:
Чистая гладь на реке.
Девочки светлое пение,
Синий букетик в руке.
Робкие губы застенчиво
Шепчут святые слова.
Девочка, ставшая женщиной,
В эту минуту права…
Литературовед Ст. Лесневский привез видеозапись фильма о В. Соколове, снятого по сценарию Е. Евтушенко. «…Когда-то меня привело на Тверскую землю солнце пушкинской поэзии, я побывал в тех местах, которые вдохновляли русского гения. Вот это выражение — «русский гений» — впервые оно употреблено В. Соколовым: «…для того ли русский гений в поле голову сложил». Прекрасно, что сегодня здесь, в Лихославле, мы открываем новую поэтическую землю, которую до поры до времени скромный Владимир Соколов, очень сдержанным человек, хранил в своем сердце. Это место принадлежит не только лихославльцам, но и всей России.
Завершая вечер, глава администрации Лихославльского района В. Иванов сказал: «Поэзия создает красоту. И пока она существует, Россия будет строится, ее будущее впереди. Мы очень рады, что вы посетили наш город, что так тепло и искренне говорили о нашем земляке. Сегодняшний вечер прошел совершенно непринужденно, в каждом слове чувствовалась подлинная русская душа…».
© Владимир Карцев
вторник, 14 октября 1997 г.
«Я забыл свою первую строчку…»
О том, как рождаются стихи, создаются романы и рассказы написано множество книг. Философы и художники бесконечно задаются этим неразрешимым вопросом, ученые посвящают исследовательские работы.
Откуда приходит вдохновение? Каких усилий это стоит художнику? На эти и другие вопросы есть разные ответы, и нет ни одного, который бы мог удовлетворить всех. И даже когда все тайны человеческого существования будут открыты, именно эта, последняя из них, быть может, останется незыблемой.
Но есть ветхие, чудом сохранившиеся писательские черновики. Их обыкновенная участь у художника – оказаться ненадолго в корзине для бумаг, а потом уйти в небытие. Но мы, читатели и любопытствующие историки-потомки, останавливаясь в бессилии перед пониманием таинства возникновения художественного образа, нашли им применение иное, чем их создатели. Мы храним старые рукописи и черновики. Нам необходимо реальное подтверждение тому, что «рукописи не горят».
Семь месяцев назад ушел из жизни поэт Владимир Николаевич Соколов, родившийся на Тверской земле. В центральных журналах, как это обычно бывает, уже появились первые публикация «из стола» поэта. И мне его сестра Марина Соколова доверила разобрать архив молодого Соколова – письма, записки, черновики. Автографы Е. Благининой, П. Антокольского, В. Луговского и его жены, С. Никитина и множества других людей – знаменитых и тех, чьи имена сегодня едва ли кто помнит.
Любовные письма, любовные стихи… Уж нет в живых некоторых их адресатов. Вот «Записка» Э. С...ой. Когда-то она предназначалась только ей, единственной. Но мама Владимира Соколова, старый архивный работник, разгладила оказавшийся в корзине беловик.
Из россыпи бумаг я извлек помятый пожелтевший лист, на котором привлекла внимание первая строчка – «звезда полей…». Этот образ сквозной для русской поэзии ХХ века, но есть только два стихотворения, прочитав которые, запоминаешь его навсегда – у Соколова и позднее у Рубцова.
Архив Владимира Соколова, который я держал в руках, - наш, Тверской. Это письма на родину и стихи о родине – 50-х, 60-х, 70-х… «Лихославль для меня очень много значит…», - пишет Соколов в открытке из далекой Болгарии. Лето, проведенное в Лихославле, обыкновенно завершалось новым поэтическим сборником, последний раз это было в 1978. Как итог появилась книга «Сюжет» с одноименной поэмой и многими «лихославльскими» стихами. За нее В. Соколов был удостоен Государственной премии. А потом в течение почти пятнадцати лет изоляция от дома – в цепях воспеваемой Марианны.
«Звезда полей…». Уж не случайно черновик именно этого стихотворения затерялся среди писем студента Литинститута домой, к маме, к сестре. Об этом же и последние строки, сиротливо оставшиеся на рабочем столе: «Всем небосводом, без обмана, Глядящий в душу край родной».
Быть может, прикоснувшись к этим черновикам, действительно, можно проникнуть в самую глубину, можно понять самую суть божественного дара, данного настоящему поэту.
Владимир Кузьмин,
кандидат филологических наук ТвГУ.
На фото: В. Cоколов с сестрой и мамой,
1950-е годы.
ЗАПИСКА
Э. Слав…ой
Пусть часть души моей в могиле,
Но так, как властны лишь рабы,
Я все ж беру тебя в богини
Моей нечаянной судьбы.
Я возвожу, я короную:
Живи, наследуй, помыкай.
Я к прошлому тебя ревную
И к будущему. Привыкай!
Кокетничай. Последней дурой
Шути душой моей, стихом.
Но лишь не будь литературой,
С которой близко я знаком.
Шипи змеенышем в получку,
Коварной коброю гляди.
Валяй, ходи со мной под ручку…
Ты – все, что будет впереди.
Пусть часть души моей в могиле:
Она жила. Она была.
Я увожу тебя в богини
Любого моего числа.
Давай играть на все: ты крепость,
А я защита от вражды!
Девчонка, милая нелепость,
Наследница чужой беды…
27 декабря 1962 года.
Звезда полей
"Звезда полей, звезда полей над отчим домом
И матери моей печальная рука…».
Осколок песни той над Тихим Доном
Из чуждых уст настиг меня издалека…
И воцарился мир, забвенью неподвластный.
И воцарилась даль пшеницы, ржи и льна!
Нам не нужны слова в любви настолько ясной,
Что ясно только то, что жизнь у нас одна.
Звезда полей. Звезда! Как искорка на сини.
Она зайдет? Тогда зайти звезде моей.
Мне нужен черный хлеб, как белый снег пустыне.
Мне нужен белый хлеб, как женщине твоей.
Звезда, надежда, мать, ты тленью не подвластна.
Не сетуй, что молчу, взрастила, так прости! –
Нам не нужны слова, когда настолько ясно
Все, что друг другу мы должны произнести.
P.S: Стихотворения “Записка” и черновик “Звезды полей…” публикуются впервые.
© Кузьмин В. «Я забыл свою первую строчку…» [поэт Владимир Соколов] // Тверская Жизнь. 1997, 14 окт.
пятница, 3 октября 1997 г.
Молодость берет свое
Проблемы современной школы обыкновенно обсуждаются на страницах отечественной прессы дважды в год: накануне первого сентября и летом, когда начинается горячая пора выпускных экзаменов… И как-то никому не приходит в голову, что самое горячее для школы время - это ее будни, это ее кипучая повседневность. И в этом ее настоящая жизнь.
Наверное, нигде так сильно не видны все сложности российской общеобразовательной школы, как на селе. Именно деревня еще до сих пор не ощутила те незначительные положительные тенденции в развитии экономики, о которых в последнее время так часто говорят на верхних эшелонах власти. Безработица, преступность, алкоголизм и многие другие недуги современной жизни властвуют сегодня и на просторах русской деревни.
В селе Вески, бывшей центральной усадьбе некогда вполне благополучного с-за Лихославльский, работает десятилетняя средняя школа, возглавляет которую самый молодой директор в Тверской области - Елена Николаевна Кузнецова. Великий груз ответственности, который несет она на себе, вряд ли соизмерим с условиями работы любой городской школы. Здесь свои проблемы, маленькие и большие, многие из которых и опытному директору не по зубам, а Елена Николаевна их решила.
Об этом и пошел разговор с обаятельным и энергичным директором.
Не успел я задать первый вопрос, как Елена Николаевна сама заговорила о главном - о своем уникальном педагогическом коллективе, который в нынешние трудные деревенские времена сохранить нелегко.
- Сердце нашей школы - это Зинаида Васильевна Ефимова. Она обеспечивает мои тылы в нашей сегодняшней повседневной борьбе за выживание, в буквальном смысле физическое, и духовное. Ведь школа - это и особый дух, особые отношения между педагогами. Многого нам стоит сохранить сильный педколлектив, большинство учителей имеют высшее образование, а это сегодня встретишь не часто. Вот и во многих школах г.Лихославля словесность, иностранные языки преподают выпускницы педучилища, а у нас известные в районе учителя: Кондратьева Л.И., Иванова Л.И. Они костяк нашего молодого коллектива. В этом году школа полностью укомплектована кадрами, хотя долгое время у нас не было физика. Но проблему решили, мало того, планируем покупку компьютеров и введение информатики.
- Елена Николаевна, не секрет, что в последние годы многие школы только могут мечтать о капитальном ремонте, большинство довольствуется латанием дыр. А у вас - чистота в классах, дорогие светильники на потолках. В кабинетах стены обоями поклеены…Откуда средства, может быть, роно вам благоволит?
- Да нет - ремонт сделали капитальный на свой страх и риск, без всякого согласования с роно. Не могли мы больше находится в том помещении, которое у нас было: обсыпались швы потолков, электропроводка в аварийном состоянии. И пошли по местным органам самоуправления - в администрацию сельского округа, во главе с Кузьминой Надеждой Николаевной, которая откликнулась на все наши просьбы, подключили депутата по нашему округу - Морева Владимира Владимировича. Я думаю, если бы не он, мы нашу районную администрацию "не разбудили бы". Да и вообще чего только не придумаешь, чтобы провести ремонт. Начали мы с замены проводки, последовали штукатурные работы, которые нас не удовлетворили… И мы решили, если удалось малое, надо добиваться большего. У нас была главная проблема - крыша, которая текла. И мы схитрили - начали не с крыши. Покрыли бы крышу первой - нам на ремонты никто денег не дал. Как в бою мы пошли обходным путем - побелили потолки, обновили панели. И естественно, что жалко стало денег и трудов - не только нам, но начальству, приехавшему посмотреть на красоту. Но уж они, конечно, не догадывались о тонкостях нашего стратегического плана.
- Удивительно просто разбираетесь вы во всех нюансах современной хозяйственной жизни. Откуда такая хозяйская жилка?
- А как же? Школа для нас второй дом, а для кого-то из нас и первый… А потом и желающих с нами работать стало больше, наши деньги нужны. Прежде чем начать ремонт консультировались с межотраслевым хозяйством. Его руководитель, Масалким Иван Матвеевич, поверил нам.
- Неужели все проблемы удалось решить?
- Нет, конечно: одни решены, но пришли новые. Самая главная беда не только нашей школы - аварийный спортзал. Нужно менять полы. Долгое время роно не могло найти доску… Сами взялись за дело - половая доска приобретена, сохнет, дело за малым осталось. Вот главная проблема - нет у директора школы как у хозяйственника свободы. Не могу я на прямую выходить на организации… Сейчас все предлагают нам свои услуги, но у меня нет власти, нет полномочий работы с ними. Нас всегда сдерживает роно, в руках которого львиная доля наших средств. Дайте нам бюджетные средства (те же 300 миллионов) - мы распределим их с большей пользой для себя.
- Не страшно вам было вступать в полемику с вышестоящими…
- Ну что таить - досталось нам. Сначала ругал меня Сергей Алексеевич Алексеев, начальник роно, кричал по телефону: "Ни за что не отвечаю. Что вы творите… Ответственность вся на вас". А потом приехал и уже хвалил: "молодец, ну вот только крышу надо было вперед сделать". Ну кто бы мне на крышу хоть рубль выделил, если бы мы внутренний ремонт взяли и не начали? Вообще, была у нас идея переделать плоскую крышу в двухскатную, черепичную. Мы ее и не оставили, заказали проектную документацию (помог глава администрации района В.Н.Иванов) - это наша главная задача на будущий год.
- Чувствую, что как хозяйственник вы состоялись, а как собственно школьные дела… Ученики отвечают взаимностью вашему рвению улучшить жизнь родной школы?
- К сожалению, учеников у нас пока больше, чем положено - 220 на первое сентября. Грустно говорить, но, вопреки всем заявлениям в прессе, у нас катастрофически не хватает учебников. Подавляющее большинство родителей наших детей не имеет средств, чтобы купить ребенку комплект учебников. Ведь сельские семьи до сих пор большие, и это при массовой безработице. На одного ученика комплект - 150 тысяч, а у нас многие и такими суммами редко располагают. Другая проблема - особый контингент сельских учащихся. Две трети - из неполных семей. Родители от нелегкой жизни пьют, дети предоставлены сами себе, но в школу все равно рвутся. Ведь только здесь многих из них накормят. Питание, к сожалению, у нас получают не все. Деньги в районе на это не выделяются. Сами крутимся, как можем - овощами на зиму себя обеспечиваем с пришкольного хозяйства. Если бы хоть часть питания нам оплачивали, мы бы смогли охватить большее число учащихся. Сейчас же многие приходят в школу голодные. А что может требовать учитель с полуголодного ученика?
- Это, вероятно, сказывается и на уровне подготовленности учащихся. Как у вас обстоят дела с дальнейшим устройством ваших воспитанников?
- И сейчас есть много талантливых от природы детей, которые хотят и могут учиться. Вот пример: два года не было физика, тем не менее некоторые учащиеся самостоятельно предмет изучали и успешно сдавали экзамены, поступая затем в вуз, где он является профилирующим.
- Заканчивая разговор, я все по-прежнему видел перед собой молодую приятную в общении женщину, при взгляде на которую вряд ли догадаешься, что за ее плечами целый школьный коллектив, множество опытных и гораздо старших ее людей. И каждый из них, вероятно, со своим нелегким характером, с пустым кошельком (аванс за сентябрь после предпраздничных выплат здесь так и не получили, а зарплату вновь не обещают до декабря). Откуда берутся силы у нее, почему не бросила все давно, не уехала в город, где удачно могла устроиться сама, где работает муж, где прошло студенчество и юность?
- …Бьешься, как рыба об лед. Хочется иногда все бросить, не видишь выхода своей энергии, своим потенциалам. Роно таких директоров, как я, не отмечает - никто спасибо не скажет. Нет стимула, - на прощание пожаловалась она. Но через мгновение улыбка вновь вернулась на ее лицо. Спустя минуту в учительской она деловито разговаривала с коллегами, давала распоряжения. Ничего неестественного не было в этой картине - молодость, она берет свое - жизнью, энергией, силой.
- И в этом гарантия будущего русской школы.
© Кузьмин В. Молодость берет свое [беседа с директором сельской школы с. Вески Лихославльского р-на Е. Кузнецовой] // Тверская Жизнь. 1997, 3 октября.
Наверное, нигде так сильно не видны все сложности российской общеобразовательной школы, как на селе. Именно деревня еще до сих пор не ощутила те незначительные положительные тенденции в развитии экономики, о которых в последнее время так часто говорят на верхних эшелонах власти. Безработица, преступность, алкоголизм и многие другие недуги современной жизни властвуют сегодня и на просторах русской деревни.
В селе Вески, бывшей центральной усадьбе некогда вполне благополучного с-за Лихославльский, работает десятилетняя средняя школа, возглавляет которую самый молодой директор в Тверской области - Елена Николаевна Кузнецова. Великий груз ответственности, который несет она на себе, вряд ли соизмерим с условиями работы любой городской школы. Здесь свои проблемы, маленькие и большие, многие из которых и опытному директору не по зубам, а Елена Николаевна их решила.
Об этом и пошел разговор с обаятельным и энергичным директором.
Не успел я задать первый вопрос, как Елена Николаевна сама заговорила о главном - о своем уникальном педагогическом коллективе, который в нынешние трудные деревенские времена сохранить нелегко.
- Сердце нашей школы - это Зинаида Васильевна Ефимова. Она обеспечивает мои тылы в нашей сегодняшней повседневной борьбе за выживание, в буквальном смысле физическое, и духовное. Ведь школа - это и особый дух, особые отношения между педагогами. Многого нам стоит сохранить сильный педколлектив, большинство учителей имеют высшее образование, а это сегодня встретишь не часто. Вот и во многих школах г.Лихославля словесность, иностранные языки преподают выпускницы педучилища, а у нас известные в районе учителя: Кондратьева Л.И., Иванова Л.И. Они костяк нашего молодого коллектива. В этом году школа полностью укомплектована кадрами, хотя долгое время у нас не было физика. Но проблему решили, мало того, планируем покупку компьютеров и введение информатики.
- Елена Николаевна, не секрет, что в последние годы многие школы только могут мечтать о капитальном ремонте, большинство довольствуется латанием дыр. А у вас - чистота в классах, дорогие светильники на потолках. В кабинетах стены обоями поклеены…Откуда средства, может быть, роно вам благоволит?
- Да нет - ремонт сделали капитальный на свой страх и риск, без всякого согласования с роно. Не могли мы больше находится в том помещении, которое у нас было: обсыпались швы потолков, электропроводка в аварийном состоянии. И пошли по местным органам самоуправления - в администрацию сельского округа, во главе с Кузьминой Надеждой Николаевной, которая откликнулась на все наши просьбы, подключили депутата по нашему округу - Морева Владимира Владимировича. Я думаю, если бы не он, мы нашу районную администрацию "не разбудили бы". Да и вообще чего только не придумаешь, чтобы провести ремонт. Начали мы с замены проводки, последовали штукатурные работы, которые нас не удовлетворили… И мы решили, если удалось малое, надо добиваться большего. У нас была главная проблема - крыша, которая текла. И мы схитрили - начали не с крыши. Покрыли бы крышу первой - нам на ремонты никто денег не дал. Как в бою мы пошли обходным путем - побелили потолки, обновили панели. И естественно, что жалко стало денег и трудов - не только нам, но начальству, приехавшему посмотреть на красоту. Но уж они, конечно, не догадывались о тонкостях нашего стратегического плана.
- Удивительно просто разбираетесь вы во всех нюансах современной хозяйственной жизни. Откуда такая хозяйская жилка?
- А как же? Школа для нас второй дом, а для кого-то из нас и первый… А потом и желающих с нами работать стало больше, наши деньги нужны. Прежде чем начать ремонт консультировались с межотраслевым хозяйством. Его руководитель, Масалким Иван Матвеевич, поверил нам.
- Неужели все проблемы удалось решить?
- Нет, конечно: одни решены, но пришли новые. Самая главная беда не только нашей школы - аварийный спортзал. Нужно менять полы. Долгое время роно не могло найти доску… Сами взялись за дело - половая доска приобретена, сохнет, дело за малым осталось. Вот главная проблема - нет у директора школы как у хозяйственника свободы. Не могу я на прямую выходить на организации… Сейчас все предлагают нам свои услуги, но у меня нет власти, нет полномочий работы с ними. Нас всегда сдерживает роно, в руках которого львиная доля наших средств. Дайте нам бюджетные средства (те же 300 миллионов) - мы распределим их с большей пользой для себя.
- Не страшно вам было вступать в полемику с вышестоящими…
- Ну что таить - досталось нам. Сначала ругал меня Сергей Алексеевич Алексеев, начальник роно, кричал по телефону: "Ни за что не отвечаю. Что вы творите… Ответственность вся на вас". А потом приехал и уже хвалил: "молодец, ну вот только крышу надо было вперед сделать". Ну кто бы мне на крышу хоть рубль выделил, если бы мы внутренний ремонт взяли и не начали? Вообще, была у нас идея переделать плоскую крышу в двухскатную, черепичную. Мы ее и не оставили, заказали проектную документацию (помог глава администрации района В.Н.Иванов) - это наша главная задача на будущий год.
- Чувствую, что как хозяйственник вы состоялись, а как собственно школьные дела… Ученики отвечают взаимностью вашему рвению улучшить жизнь родной школы?
- К сожалению, учеников у нас пока больше, чем положено - 220 на первое сентября. Грустно говорить, но, вопреки всем заявлениям в прессе, у нас катастрофически не хватает учебников. Подавляющее большинство родителей наших детей не имеет средств, чтобы купить ребенку комплект учебников. Ведь сельские семьи до сих пор большие, и это при массовой безработице. На одного ученика комплект - 150 тысяч, а у нас многие и такими суммами редко располагают. Другая проблема - особый контингент сельских учащихся. Две трети - из неполных семей. Родители от нелегкой жизни пьют, дети предоставлены сами себе, но в школу все равно рвутся. Ведь только здесь многих из них накормят. Питание, к сожалению, у нас получают не все. Деньги в районе на это не выделяются. Сами крутимся, как можем - овощами на зиму себя обеспечиваем с пришкольного хозяйства. Если бы хоть часть питания нам оплачивали, мы бы смогли охватить большее число учащихся. Сейчас же многие приходят в школу голодные. А что может требовать учитель с полуголодного ученика?
- Это, вероятно, сказывается и на уровне подготовленности учащихся. Как у вас обстоят дела с дальнейшим устройством ваших воспитанников?
- И сейчас есть много талантливых от природы детей, которые хотят и могут учиться. Вот пример: два года не было физика, тем не менее некоторые учащиеся самостоятельно предмет изучали и успешно сдавали экзамены, поступая затем в вуз, где он является профилирующим.
- Заканчивая разговор, я все по-прежнему видел перед собой молодую приятную в общении женщину, при взгляде на которую вряд ли догадаешься, что за ее плечами целый школьный коллектив, множество опытных и гораздо старших ее людей. И каждый из них, вероятно, со своим нелегким характером, с пустым кошельком (аванс за сентябрь после предпраздничных выплат здесь так и не получили, а зарплату вновь не обещают до декабря). Откуда берутся силы у нее, почему не бросила все давно, не уехала в город, где удачно могла устроиться сама, где работает муж, где прошло студенчество и юность?
- …Бьешься, как рыба об лед. Хочется иногда все бросить, не видишь выхода своей энергии, своим потенциалам. Роно таких директоров, как я, не отмечает - никто спасибо не скажет. Нет стимула, - на прощание пожаловалась она. Но через мгновение улыбка вновь вернулась на ее лицо. Спустя минуту в учительской она деловито разговаривала с коллегами, давала распоряжения. Ничего неестественного не было в этой картине - молодость, она берет свое - жизнью, энергией, силой.
- И в этом гарантия будущего русской школы.
© Кузьмин В. Молодость берет свое [беседа с директором сельской школы с. Вески Лихославльского р-на Е. Кузнецовой] // Тверская Жизнь. 1997, 3 октября.
четверг, 5 июня 1997 г.
Приют седоволосых муз - Владимир Соколов
"Хоронили поэта Владимира Соколова... Мягкий снег медленно падал на провожающих, на мертвое лицо поэта, обращенное к небу.Старый друг Соколова, считающий себя учеником его, Евгений Евтушенко, распростер свою шапку над лицом так странно и горестно неподвижным, и поэтесса Тамара Жирмунская, осторожно касаясь салфеткой, стирала с лица попавшие снежинки.
А снег все падал и падал, последний снег поэта на земле. А когда-то на заре жизни он написал стихи о первом снеге.
Поэты были вместе, и смерть одного из них собрала их в единое и неделимое, и свет их единоличный - тлеющий, мерцающий робким светильником среди хаоса, объединившись, соединившись здесь, у гроба ушедшего, делала их общий светильник мощным, и свет этот единый уходил высоко в небо и в ширь, поглощая хаос, растворяя его. И все, кто прикоснулся к этому единому мощному светильнику, унесли с собой его частицу, потому что где "поэзии витает Дух Святой, скорбь отступает".
С этого печального репортажа писательницы Лидии Медведниковой в лихославль-ском доме детского прозаика Марины Соколовой начался вечер памяти поэта Владимира Николаевича Соколова. В 69-й день его рождения здесь собрались, наверное, самые близкие и самые первые его друзья и родственники.
Из Москвы по этому случаю приехали поэтессы Л.Ру-марчук, Т.Жирмунская, режиссер Д.Тихомиров и Л.Медвед-никова. Каждого из них связывает с Владимиром Соколовым, его поэзией свое - совершенно особое. Именно об этом - самом затаенном и искреннем, что неведомым образом сближает, объединяя, человеческие сердца и души, много говорилось за поминальным столом.
Свеча горела, таял воск и плакал медленно слезами под портретом еще совсем юного мальчика, которого ждала нелегкая судьба большого русского поэта. Звучали стихи Соколова и о Соколове, возвращалось прошлое мелкими подробностями воспоминаний. Изредка воцарялось молчание, и тогда отчетливо слышалось прерывистое потрескивание воска. Взгляд невольно обращался на этот звук, встречая открыто смотрящие в мир глаза художника.
Вспоминала поэтесса Лариса Румарчук: - Я познакомилась с Володей когда ему было 25. Конкурс в литинститут был 50 человек на место, но я удивительным образом поступила. Володя в это время литинститут уже закончил и учился в аспирантуре, но поскольку литературный институт все очень любили, то он приходил туда каждый день, даже если не было занятий. Когда я еще училась в школе, я прочла в журнале "Молодая гвардия" стихотворение Владимира Соколова "Первый снег": "...хоть глазами памяти я тебя увижу..." Но только в литинституте мой друг Евтушенко познакомил меня с Соколовым, который произвел на меня очень большое впечатление: молодой, красивый, с очень загадочным видом. Он никогда не раскрывался, говорил мало, не произносил никаких банальностей.
Мы подружились - Володя, Женя и я и собирались у Евтушенко на 4-й Мещанской, читали стихи. У меня не было стихов о любви. Как-то я читала стихи, а Соколов сказал: "А мне нравится, что у Лоры еще нет стихов о любви, это очень трогательно". Я расстроилась. Выходит, что я еще ребенок, который не дорос до этого серьезного чувства. Я обиделась и сразу же стала сочинять какие-то стихи о любви.
А потом пришла и настоящая любовь, любовь к Володе.
И я поняла, что и мои стихи о любви, и Женины были высосаны из пальца, и только он - Володя, пронзительный лирик, овдовевший уже в тридцать лет, знал, что такое настоящая любовь.Продолжила поэтесса Тамара Жирмунская: «Володя был удивительным поэтом любви. Сейчас я работаю в газете старшего поколения "Достоинство". И вот незадолго до 8 Марта меня спросили, как я хотела бы отметить этот праздник. И я решила дать лучшие стихи о любви, написанные мужчинами женщинам, начиная с Маяковского. Я перелистала массу томов и выбрала только семь, среди которых замечательное стихотворение Владимира Соколова "Венок".
Вот мы с тобой и развенчаны.
Время писать о любви...
Русая девочка, женщина,
Плакали те соловьи.
Пахнет водою на острове
Возле одной из церквей.
Там не признал этой росстани
Юный один соловей.
Слушаю в зарослях, зарослях,
Не позабыв ничего,
Как удивительно в паузах
Воздух поет за него.
Как он ликует божественно
Там, где у розовых верб
Тень твоя, милая женщина,
Нежно идет на ущерб.
Истина ненаказуема.
Ты указала межу.
Я ни о чем не скажу ему.
Я ни о чем не скажу.
Видишь, за облак барашковый,
Тая, заплыл наконец
Твой васильковый, ромашковый
Неповторимый венец.
Я в литинституте знала Володю как друга Ларисы Румарчук. Но в 1966 году меня и еще нескольких писателей, среди которых был и Владимир Соколов, пригласили поехать в Ташкент после ужасного землетрясения. И именно там он как-то мне открылся. Я увидела, что это человек очень мужественный. Мы боялись, что вот еще что-то рухнет, а он выглядел настоящим рыцарем находил для нас удивительные слова. Когда я вернулась
из Ташкента, спустя некоторое время вышел очередной "День поэзии", и там я увидела стихотворение "Поэтессы", в котором, как мне кажется, запечатлелись и наши с Володей беседы в Ташкенте.
Мне нравятся поэтессы
Их пристальные стихи,
Их сложные интересы,
Загадочные грехи...
Встреча в лихославльском доме Марины Соколовой закончилась. Под вечер вместе со столичными поэтессами в сад, где растет величественный Володин дуб, вышли его земляки, жители воспетой им Озерной улицы, и на стенах возрожденной шатровой беседки по старой традиции еще семьи писателя Михаила Козырева написали стихи.
пятница, 4 апреля 1997 г.
Жгучий вопрос
В марте нынешнего года в Твери прошла научно-практическая конференция, посвященная актуальным проблемам истории и современного развития тверских карел.
Тверская пресса уделила значительное внимание внешним антуражам события - презентациям, банкетам, официальным встречам и речам… Сейчас, когда утихли первые впечатления, пришло время трезво оценить собственно научные результаты форума, собранные в брошюре "История и культура тверских карел: перспективы развития", вышедшей в начале лета в издательстве Тверского госуниверситета под редакцией заместителя губернатора А.Н.Головкина.
Материалы конференции, безусловно, уже востребованы школой и всеми, кто стремится знать историю родного края. В книжечке очень много ценных новых сведений, особенно в докладах тверской и петрозаводской научной интеллигенции - Н.С.Воскресенской, И.Г.Серегиной, Т.В.Кирилловой, многих других. Но в то же время есть и откровенно слабые самодеятельные пересказы уже известной информации - сообщение К.В.Былинкина, например.
Первое, что бросается в глаза и недопустимо для научного издания, - обилие опечаток. Есть в брошюре и два сообщения, заслуживающие не только научного интереса, но и общественного, потому что касаются всех жителей Тверской губернии и представляют своего рода программные манифесты официальных лидеров возрождения карел.
В официальной части А.Н.Головкин, наконец, сформулировал то, для чего все-таки создана культурная автономия карел в Тверской области, - представление интересов карельской диаспоры в органах власти, создание карельских СМИ, школ, вузов, выход на международную арену. Но в недрах администрации зародилась и новая идея - создавать культурные автономии "на уровне сельского округа или поселка". Таким образом, речь идет о скрытом разделение населения, проживающего на общих территориях на две касты. Ведь, когда речь идет об "отдельной организации деятельности граждан карельского происхождения, а также организации защиты их интересов", то встает проблема противопоставления двух народов, проживающих на близких территориях. Почему вы так уверены, что интересы русских, безусловно, защищены сегодня всюду? Не проложит ли уверенность в том, что только мажоритарная система выборов позволит провести своих карельских кандидатов, линию противостояния между карельским и русским народом. Ведь не секрет, что не все приветствуют деятельность по возрождению карел, а из уст некоторых карельских активистов мне не раз приходилось слышать болезненно русофобские высказывания. У многих, пострадавших в 37-ом, или запомнивших школьную обиду от, казалось, злобно брошенного в спину - карел, остались не самые лучшие воспоминания. И это можно понять. Но так же можно понять и тех учителей Лихославльского педучилища, которые, не поддержав карелизации, оказались в застенках НКВД несколько раньше по доносу карельских товарищей. Или тех достойных из русских, чьи права сегодня ущемляются под прикрытием карельских интересов.
Многие положения концепции развития карел, предложенной А.Н.Головкиным, противоречат сами себе. Вот, например, сообщается о двух тысячах учеников карельских школ (т. е. находящихся в местах компактного проживания карел), но не говорится, сколько из них карел. Предполагается, что ребенок, родители которого считают себя карелами, должен идти в будущем в карельские классы, а, следовательно, лишить себя всех культурных и образовательных благ, которые дает ему в нашей стране владение русским языком. Многие родители так и поступают, прекращая общение в быту на карельском языке, стремясь избежать негативных последствий двуязычия.
Некоторое недоумение оставляет и точка зрения А.А.Пилюгина, впервые изложенная им концептуально в докладе "Тверские карелы: диаспора или коренной народ?". Суть его исследований такова: тверские карелы - самостоятельный коренной народ, исконной территорией и прародиной которого является тверская земля. Его изыскания основываются на поверхностной подгонке цифр и фактов тверской истории, не учитывают фундаментальных положений современной этнологии, схематично переносят на историю карел теорию развития этносов Л. Гумилева. Идея Пилюгина заключается в том, что связь финно-угорских племен, живших по одной из версий на европейской территории еще в V-IV тысячелетиях до нашей эры, с современными карелами не прерывалась. И потомки народности весь жили в районе Мологи постоянно, а в конце XVII века блуждающая часть карельского народа лишь вернулась на свои исконные территории. На неизбежно возникающий вопрос о том, каким образом эта точка зрения соотносится с общепринятой версией развития великорусского народа, А.А.Пилюгин ответа не дает.
Сейчас тверские карелы - это и не народ, и не диаспора. После тяжелых потрясений, выпавших на долю карельской народности в ХХ веке, она только поднимается с колен. Путь возрождения - не череда красочных праздников и конференций. Этот путь - мучительная работа над собой, свое самоопределение в ряду других наций и народностей. К кому примкнуть на этом пути - решать карельскому народу, у которого сейчас две альтернативы…
Совет Европы внимательно следит за становлением самостоятельности некогда "малых" народностей Союза ССР. В документах ОБСЕ, которыми преимущественно и руководствуются финские товарищи общества возрождения культуры тверских карел, весь этап советского развития малых народов безапелляционно рассматривается как часть прошлого имперской России.
Попытка начать возрождение своей культуры с отторжения и игнорирования культурного наследия родственного народа может обернуться для карел новыми потрясениями. Нет никакой гарантии, что в будущем новая власть с таким же рвением возьмется за возрождение карельской культуры. Что произойдет тогда? Не окажется история карельского возрождения на этом законченной?
Карельское лобби делает все, чтобы закрепить вводимые новшества законодательно. К сожалению, прежний состав Законодательного Собрания не уделял должного внимания состоянию национальной политики в Тверской области, полностью отдав решение этой проблемы в руки администрации. Но история не считается ни с какими бумажными решениями, превращая в пепел самые, казалось, незыблемые проекты.
На жгучий вопрос карельского возрождения, как мне кажется, нельзя найти единственного ответа. Вероятно, дать его нам может только сама карельская народность, оставаясь частью единого организма российской нации.
© Кузьмин В. Возрождать, а не насаждать // Тверская Жизнь. 1997, 4 апр.
Тверская пресса уделила значительное внимание внешним антуражам события - презентациям, банкетам, официальным встречам и речам… Сейчас, когда утихли первые впечатления, пришло время трезво оценить собственно научные результаты форума, собранные в брошюре "История и культура тверских карел: перспективы развития", вышедшей в начале лета в издательстве Тверского госуниверситета под редакцией заместителя губернатора А.Н.Головкина.
Материалы конференции, безусловно, уже востребованы школой и всеми, кто стремится знать историю родного края. В книжечке очень много ценных новых сведений, особенно в докладах тверской и петрозаводской научной интеллигенции - Н.С.Воскресенской, И.Г.Серегиной, Т.В.Кирилловой, многих других. Но в то же время есть и откровенно слабые самодеятельные пересказы уже известной информации - сообщение К.В.Былинкина, например.
Первое, что бросается в глаза и недопустимо для научного издания, - обилие опечаток. Есть в брошюре и два сообщения, заслуживающие не только научного интереса, но и общественного, потому что касаются всех жителей Тверской губернии и представляют своего рода программные манифесты официальных лидеров возрождения карел.
В официальной части А.Н.Головкин, наконец, сформулировал то, для чего все-таки создана культурная автономия карел в Тверской области, - представление интересов карельской диаспоры в органах власти, создание карельских СМИ, школ, вузов, выход на международную арену. Но в недрах администрации зародилась и новая идея - создавать культурные автономии "на уровне сельского округа или поселка". Таким образом, речь идет о скрытом разделение населения, проживающего на общих территориях на две касты. Ведь, когда речь идет об "отдельной организации деятельности граждан карельского происхождения, а также организации защиты их интересов", то встает проблема противопоставления двух народов, проживающих на близких территориях. Почему вы так уверены, что интересы русских, безусловно, защищены сегодня всюду? Не проложит ли уверенность в том, что только мажоритарная система выборов позволит провести своих карельских кандидатов, линию противостояния между карельским и русским народом. Ведь не секрет, что не все приветствуют деятельность по возрождению карел, а из уст некоторых карельских активистов мне не раз приходилось слышать болезненно русофобские высказывания. У многих, пострадавших в 37-ом, или запомнивших школьную обиду от, казалось, злобно брошенного в спину - карел, остались не самые лучшие воспоминания. И это можно понять. Но так же можно понять и тех учителей Лихославльского педучилища, которые, не поддержав карелизации, оказались в застенках НКВД несколько раньше по доносу карельских товарищей. Или тех достойных из русских, чьи права сегодня ущемляются под прикрытием карельских интересов.
Многие положения концепции развития карел, предложенной А.Н.Головкиным, противоречат сами себе. Вот, например, сообщается о двух тысячах учеников карельских школ (т. е. находящихся в местах компактного проживания карел), но не говорится, сколько из них карел. Предполагается, что ребенок, родители которого считают себя карелами, должен идти в будущем в карельские классы, а, следовательно, лишить себя всех культурных и образовательных благ, которые дает ему в нашей стране владение русским языком. Многие родители так и поступают, прекращая общение в быту на карельском языке, стремясь избежать негативных последствий двуязычия.
Некоторое недоумение оставляет и точка зрения А.А.Пилюгина, впервые изложенная им концептуально в докладе "Тверские карелы: диаспора или коренной народ?". Суть его исследований такова: тверские карелы - самостоятельный коренной народ, исконной территорией и прародиной которого является тверская земля. Его изыскания основываются на поверхностной подгонке цифр и фактов тверской истории, не учитывают фундаментальных положений современной этнологии, схематично переносят на историю карел теорию развития этносов Л. Гумилева. Идея Пилюгина заключается в том, что связь финно-угорских племен, живших по одной из версий на европейской территории еще в V-IV тысячелетиях до нашей эры, с современными карелами не прерывалась. И потомки народности весь жили в районе Мологи постоянно, а в конце XVII века блуждающая часть карельского народа лишь вернулась на свои исконные территории. На неизбежно возникающий вопрос о том, каким образом эта точка зрения соотносится с общепринятой версией развития великорусского народа, А.А.Пилюгин ответа не дает.
Сейчас тверские карелы - это и не народ, и не диаспора. После тяжелых потрясений, выпавших на долю карельской народности в ХХ веке, она только поднимается с колен. Путь возрождения - не череда красочных праздников и конференций. Этот путь - мучительная работа над собой, свое самоопределение в ряду других наций и народностей. К кому примкнуть на этом пути - решать карельскому народу, у которого сейчас две альтернативы…
Совет Европы внимательно следит за становлением самостоятельности некогда "малых" народностей Союза ССР. В документах ОБСЕ, которыми преимущественно и руководствуются финские товарищи общества возрождения культуры тверских карел, весь этап советского развития малых народов безапелляционно рассматривается как часть прошлого имперской России.
Попытка начать возрождение своей культуры с отторжения и игнорирования культурного наследия родственного народа может обернуться для карел новыми потрясениями. Нет никакой гарантии, что в будущем новая власть с таким же рвением возьмется за возрождение карельской культуры. Что произойдет тогда? Не окажется история карельского возрождения на этом законченной?
Карельское лобби делает все, чтобы закрепить вводимые новшества законодательно. К сожалению, прежний состав Законодательного Собрания не уделял должного внимания состоянию национальной политики в Тверской области, полностью отдав решение этой проблемы в руки администрации. Но история не считается ни с какими бумажными решениями, превращая в пепел самые, казалось, незыблемые проекты.
На жгучий вопрос карельского возрождения, как мне кажется, нельзя найти единственного ответа. Вероятно, дать его нам может только сама карельская народность, оставаясь частью единого организма российской нации.
© Кузьмин В. Возрождать, а не насаждать // Тверская Жизнь. 1997, 4 апр.
четверг, 30 января 1997 г.
Я люблю эту землю свою
Вокзал на станции Лихославль, 1997 г.Однако, на наш взгляд, данные, которые есть сегодня в руках исследователей, не позволяют дать однозначного ответа на вопрос о происхождении топонима Лихославль.
Обратимся к истории... Согласно "Докладной записке о возрасте городов и районов центров Тверской области", подготовленной недавно архивным отделом областной администрации, точкой отсчета существования города Лихославль назван 1624 год. Но сам топоним впервые встречается в исторических источниках гораздо позднее, впервые лишь спустя два века в ревизских сказках за 1816 год. Тогда местечко Лихославль принадлежало участнику Отечественной войны 1812 года капитану Сулину, во владении которого находилась 41 душа крепостных - крестьян и дворовых. Позднее, в конце XIX века, имение приобрел дворянин К.В. Мошнин, ставший впоследствии предводителем Новоторжского уездного дворянства. После начала строительства Николаевской железной дороги недалеко от имения Лихославль, расположенного на высокой горе, возникает железнодорожная станция, известная под двумя названиями - Осташкове и Осташковская. К началу XX века границы ст. Осташковская, д. Осташково и сельца Лихославль слились, что было отмечено в указе тверского губернатора, повелевшего переименовать единое образование в Лихославль. Но только уже в советскую эпоху оно получило статус города (1925 год).
Имя Лихославль окружено в народной мифологии многочисленными легендами и их вариантами. В народной этимологии оно расшифровывается и как место "плохой", "дурной" славы,и как город сильных, храбрых, упрямых карел. Наиболее распро¬странены две легенды. Одна из них, героем которой в разных вариантах является то русский царь Петр I, то его жена императрица Екатерина, повествует об ограблении царского обоза на Бежецком тракте в лихославльском яму. Другая рассказывает об убийстве некоего помещика и его жены, случившемся на постоялом дворе. Возникновение бытующих легенд с большой вероятностью можно отнести к 1-й половине XIX века.
Под гладью существующего вот уже почти целый век искусственного Лихославльского озера скрыто русло речки Лихославки, протекавшей у подножия горы с имением Лихославль. Неоднократно археологи высказывали предположение о возможности существования здесь в Древности городища, одного из многих на пограничье Новгород¬ского княжества. Но, к сожалению, из-за сильного техногенного воздействия - в 20-е годы на этой территории велось строительство первого в России завода с химической обработкой льна - успешные раскопки здесь маловероятны.
Итак, из-за отсутствия объективной исторической информации подойти вплотную к истокам возникновения топонима Лихославль невозможно. Но об одном можно сказать уверенно: имя это, безусловно, древнее, о чем свидетельствует и его обширная мифологическая аура, и множество поздних производных от него - Лиховидово, Лихоград и т.д.
Жителям Лихославля, да и всем тверитянам, не грех похвастаться этой не последней драгоценностью в ризнице имен славных тверских городов. Что уже и сделал в одном из своих стихотворений поэт Владимир Соколов...
...Лихославль - это город такой,
Не забывший о славе лихой,
Но живущий средь тысячи слав
Лихославль, Лихославль, Лихослав...
Он у танкера есть на борту.
Он светильники шлет в темноту.
Я люблю эту землю свою,
У которой всегда на краю.
Потому что тоскую по ней
Среди множества улиц и дней,
Потому что я свой человек
Там, где в озеро падает снег,
Где колодезный кличет журавль:
Лихославль, Лихославль, Лихославль!
© Владимир Кузьмин. Я люблю эту землю... // Тверская жизнь. 30 янв. 1997 года
суббота, 18 января 1997 г.
Там, где обрываются все дороги...
Марина Соколова, член Союза писателей России, г.Лихославль
Когда мы с братом Володей вернулись из Лихославля, где все лето жили у бабушки, то маленькая комната в нашей двухкомнатной квартире оказалась почему-то запертой. На ее двустворчатой двери висела на веревочке коричневая сургучная печать, и сорвать ее и открыть дверь мама почему-то не разрешала.
Жили мы в старинном доме, в самом центре Москвы, в бывшей гостинице "Славянский базар".
Открыть дверь нам очень хотелось, потому что в той комнате остался деревянный большой линкор моего брата, и его в щелку под дверью было хорошо видно. Я очень часто ложилась под дверью и смотрела в щелку на голубой почти метровый корпус корабля .
Но самое странное, что исчез куда-то папа. В шкафу висел его китель с золотыми нашивками на рукавах, в прихожей висела морская черная шинель, а отца все не было и не было. Наш папа был капитан второго ранга. Мама сказала, что он в командировке. Но по тому, как взрослые говорили об этом, как о чем-то шептались, я поняла, что отец не в командировке. А где? Где папа, если оттуда никак не может приехать домой? По шепоту взрослых я поняла, что он никак не может оттуда выбраться. Я представила массу дорог, тропинок, железнодорожных путей, они все бежали-бежали куда-то вперед... и вдруг обрывались. Там, где они обрывались и откуда никак нельзя было выбраться, вот там и был мой папа. Так я представляла то, о чем говорили взрослые. А как это называется, я не знала. Знала только, что оттуда никак нельзя выбраться... Там же обрывались все дороги.
Теперь у нас не было домашней работницы. Не приезжала к нашему дому легковая машина, черная "эмка", чтобы везти папу на работу. А мне эта машина очень нравилась, потому что я могла смотреться в ее полированную дверцу, как в зеркало, и помещалась там в полный рост. Теперь подолгу я оставалась дома одна. Мама уходила на работу, брат в школу, и я начинала придумывать, чем бы мне заняться... В школу мне предстояло пойти только через год.
Сначала я брала стул и ставила его к стене под репродуктором. Потом влезала на него, моя голова оказывалась на одном уровне с черной тарелкой радио, и я начинала слушать передачи. Особенно я любила сказку о "Звездном мальчике", но песни мне тоже очень нравились. Например, о Щорсе. Стихи и песни о товарище Сталине я тоже очень любила. В них рассказывалось, какой Сталин хороший и как его все любят.
Унас в доме висел портрет товарища Сталина. На руках он держал девочку. Я не завидовала девочке, которую на руках держал сам товарищ Сталин, я завидовала прическе товарища Сталина. Мне казалось, что у него очень красивая челка. У Сталина не было никакой челки, и волосы его были просто зачесаны назад, но мне почему-то казалось, что у него красивая густая челка. У меня тоже была челка, но она закрывала половину лба, а у Сталина был виден весь лоб.
Однажды, прослушав полчаса по радио стихи и песни о Сталине, я взглянула на его портрет и с сожалением поняла, что такой красивой челки у меня никогда не будет... Но тут мой взгляд упал на наш синий абажур, и я тут же решила постричь бахрому абажура так, чтобы у него тоже была челка, как у товарища Сталина.
Я поставила на обеденный стол под абажуром два стула, на них взгромоздила третий и, взяв ножницы, взобралась на эту пирамиду. Я обрезала одну четверть бахромы, и у абажура получилась прическа с челкой. Но у товарища Сталина прическа все равно была лучше... Я осторожно сползла со своего сооружения на пол и посмотрела на абажур. Он стал похож на большую синюю прическу с челкой, но без головы.
Когда мама пришла с работы, ей все это очень не понравилось.
- Я хотела, чтобы у него, как у товарища Сталина, была челка... - оправдывалась я.
Мама расстроенно смотрела на меня и молчала.
И вдруг мне в голову пришла страшная мысль. Ведь все вокруг
- это труды Сталина - и жизнь, и солнце, и радость...
- Мама, - сказала я, - а что будет, если Сталин умрет?
Наступила длинная пауза. Наконец мама четко и раздельно произнесла:
- Больше так никогда не говори.
"Интересно, а я умру или нет?
- подумала я. - Нет. Я-то уж никогда не умру. Когда я вырасту, врачи придумают что-нибудь такое, что никто не будет умирать. И Сталин тоже никогда не умрет".
На другой день, когда я осталась одна дома, ко мне пришли три мои подружки с куклами. Сначала мы просто играли в куклы, а потом решили их вымыть.
Водопровода в квартире не было. Воду мы носили из коридора. Умывальник у нас был старинный, оставшийся от "Славянского базара". Он был похож на комод со спинкой. В "спинку" был вделан железный ящик, куда наливалась вода, а в самом комоде стояло ведро. Открываешь медный краник, вода течет в раковину, а оттуда в ведро. Воду мы в умывальник наливали, а выносить не выносили. Когда мы перемыли всех кукол, то вода протекла на первый этаж в квартиру артиста Буганова. Скандал был невероятный. Под нашей дверью собралась толпа. Жена артиста Буганова привела домоуправа, собрала соседей. Девочки разбежались, а мне Буганов сказал, что приведет милиционера и тот заберет меня. Я выбежала из дому, спряталась в соседнем подъезде и стала ждать маму. Только мама была сильнее всех и даже милиционера. С мамой я никого не боялась. Но пока не пришла мама, меня мог схватить милиционер. Я пряталась в подъезде до вечера. И как же я была счастлива, когда увидела маму, возвращающуюся с работы.
Вскоре в нашем обиходе появилось слово "скупка". Скупка - это магазин-наобо-рот. В магазине отдаешь деньги -и тебе дают вещи, а в скупке отдаешь вещи - и тебе дают деньги. Мы с мамой стали ходить по скупкам. Я не очень обращала внимание на то, что мама относила туда. Мне очень нравилось, что она брала меня с собой. Это было самое интересное в наших походах. Это так замечательно ходить вместе с мамой! А однажды то, что мама принесла, продавец-на-оборот отказался взять.
- Это нам не нужно, - он отодвинул на прилавке какую-то вещь в нашу сторону.
Я взглянула на вещь. Каково же было мое удивление, когда я увидела кожаный широкий отцовский военный ремень с металлической морской пряжкой! Папин ремень отдать чужому в скупку? А как же папа? Это же его ремень!
- Мама, - сказала я удивленно, - это же папин ремень!
Мой голос неожиданно так громко прозвенел, что все вдруг в магазине затихли. А продавец-наоборот посмотрел на меня и сказал маме:
- Ладно, давайте, - он взял ремень и дал маме двадцать пять рублей.
Мы шли домой. Впервые мне вдруг стало тоскливо и грустно оттого, что мы ходим по скупкам и относим туда вещи. Я вдруг поняла, что теперь все в нашей жизни по-другому, теперь наша жизнь стала как будто жизнь-наоборот, и мы теперь не такие, как асе. Мы теперь словно в чем-то всегда виноваты, словно постоянно моем кукол и проливаем воду на соседский потолок.
А вечером к нам пришел мамин старший брат, дядя Миша. Он был единственным, кто к нам приходил после того, как исчез папа. Он принес нам пишущую машинку и сказал, что теперь мама сможет подрабатывать, печатая на машинке, надо ей только научиться печатать. Дядя Миша - это писатель Михаил Яковлевич Козырев. Мы его очень любили и всегда радовались, когда он приходил.
Мы с братом начали рассматривать машинку, а мама в это время рассказала дяде Мише, как я залила соседский потолок.
Он задумчиво посмотрел на меня и сказал:
- Марину надо отправить в Лихос-лавль к маме.
Было решено, что в Лихославль он повезет меня сам.
Моя мама работала и смогла нас проводить только до поезда.
Когда мы подошли к нашему вагону, то у дверей увидели двух солдат с ружьями. Искали спекулянтов продуктами. Открыли наш чемодан... а он полон продуктов: сахар, масло, крупа, колбаса... Солдат начал строго отчитывать моего дядю. И тогда дядя Миша стал дрожащим от волнения своим тихим голосом говорить, что моего отца арестовали, что меня не с кем оставить, что продукты для меня и для бабушки, что он везет меня к ней. Когда дядя Миша говорил, на глазах его блеснули слезы. Так вот, оказывается, как называется то место, где обрываются все дороги и тропинки, то место, откуда нельзя выбраться, то место, где сейчас мой папа. Это называется - арестовали. Красноармеец захлопнул чемодан:
- Так бы и сказали сразу: девочку к бабушке! Проходите!
Продукты у нас не отобрали.
Мы нашли свои места в вагоне, простились с мамой, и поезд тронулся. Я впервые ехала в Лихославль без мамы. Я очень любила дядю Мишу, но все равно было пусто и больно оттого, что мама осталась в Москве, а я еду без нее так далеко...
Я смотрела в темное ночное вагонное окно, видела в нем отражение купе, задумчивый профиль дяди Миши и думала:"Только бы не заплакать". Слезы стояли в глазах, и я боялась оторваться от окна, ведь тогда дядя Миша увидит их. А плакать - это стыдно... Ведь мне уже исполнилось семь лет...
- Там же ничего не видно, - сказал дядя Миша, тоже глядя в черную ночь за окном. - Ложись спать.
Его тут же поддержали все, кто ехал в нашем купе. Он стал устраивать для меня на нижней полке постель. Но я не двигалась и неотрывно смотрела в окно. Мне очень хотелось спать, но я знала, что если я оторву взгляд от окна и встречусь глазами с дядей Мишей, то я заплачу.
Всю зиму 1940/41 года я прожила у бабушки в маленьком деревянном домике в три окна с бревенчатыми стенами, оклеенными газетами, на которых вместо украшений висели вделанные в деревянные рамки похвальные грамоты за отличную учебу Михаила Козырева за все классы Тверского реального училища.
Моя восьмидесятилетняя бабушка очень гордилась этими похвальными грамотами своего сына и очень любила рассказывать мне, как за отличную учебу дядя Миша был награжден медалью и серебряной готовальней при окончании реального училища в Твери.
Весной наше одиночество было прервано. Закончив пятый класс, приехал в Лихославль мой старший брат Владимир, затем привезли двоюродного брата Евгения, а двадцатого июня наконец-то приехала мама.
22 июня мы играли с мальчишками в футбол на нашей зеленой Озерной улице и услышали от прохожих: "Война!"
Мы побежали домой: "Война!"
Мама включила радио. Речь Молотова. Немцы без объявления войны напали на Советский Союз... Находящимся в отпусках прервать отпуск и вернуться на места работы.
Мама уехала в Москву и приехала за нами только в октябре. Работала мама в Центральном государственном архиве древних актов. Архив предстояло вывезти из Москвы. Первая партия ценнейших исторических документов уже была отправлена в Саратов. Мы должны были уехать с последней. Работы в архиве по сбору и упаковке документов было так много, что мама решила и ночевать вместе с нами в архиве.
По вечерам сотрудницы Центрального государственного архива древних актов собирались в комнате, где стояли письменные столы, кипятили чайник и пили чай. После чая меня обычно просили спеть. Меня ставили на стул, чтобы я была отовсюду видна, и я начинала петь. Я исполняла все, что слышала по радио.
Я пела "Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, как никогда", "Кукараччу", "Шел отряд по берегу" и, наконец, свою коронную "Раскинулось море широко".
И каждый раз успех был неописуемым. Центральный государственный архив древних актов был в восторге от моих песен.
Как-то утром я заметила, что мама чем-то очень расстроена. Она села за стол и стала что-то писать на белом листке бумаги. Потом встала, взяла исписанный листок и пошла в кабинет начальника архива. Я пошла за ней. После шумного успеха моих концертов мне везде разрешалось ходить.
За столом сидел мужчина в форме НКВД. Он временно замещал настоящего начальника архива, который уехал с первой партией документов.
Мама протянула ему листок:
- Это рапорт. Арестовали моего брата. Писателя Михаила Козырева.
Архив находился в системе НКВД, и если арестовывали кого-либо из членов семьи сотрудников, то те должны были писать об этом рапорт. Мужчина прочитал мамин рапорт, молча сложил его вдвое, затем вчетверо, разорвал на мелкие куски и выбросил в мусорную корзину.
- Больше никому об этом не говорите, - устало сказал он. - У вас муж арестован, а теперь еще брат... вас уволить. Куда вы денетесь с двумя детьми?.. И вообще не верьте, что война кончится через два-три месяца. Она будет длительной, поэтому берите с собой все, что сможете увезти. А главное - зимние вещи возьмите. Вон первую партию в летнем отправили... Все берите. Поезжайте домой и собирайте вещи.
Мама навязала тринадцать узлов. Тринадцатый - огромный узел с корытом. В нем была сложена посуда, когда его поднимали, он звенел, гремел и скрипел на множество голосов.
Пока я пела для сотрудников архива, мой брат Владимир тоже не терял времени даром. Увлекаясь в то время лепкой из пластилина и полярными экспедициями, он по всему зданию архива оставлял свои экспедиции из пластилина - палатки с людьми, которые должны были дождаться нашего возвращения из эвакуации. Мы были уверены, что они нас дождутся, а мы обязательно вернемся в Москву с победой.
Уплывали мы из Москвы на пароходе "Николай Гоголь" с последней партией работников архива 12 или 13 октября. Все наши вещи были свалены на пристани. К нам подошел тот самый новый начальник архива, который разорвал мамин рапорт, и вдруг взял самый огромный и некрасивый узел - корыто. Узел зазвенел и загремел на разные голоса. Мама стала предлагать ему чемодан или узел покрасивее, но он молча с огромным гремящим узлом пошел к трапу и отнес корыто в нашу каюту. Потом пароход отчалил от пристани. Все провожавшие вместе с берегом стали уплывать от нас все дальше и дальше. Остался на берегу и новый начальник архива. Что с ним стало потом, я не знаю, только помню, как мама говорила, что он работал в органах НКВД, проштрафился, и в наказание его отправили к нам в архив.
Ночью немцы бомбили наш пароход. Бомбы падали вокруг, в воду... Никто не спал. Время от времени кто-нибудь острил по поводу нашего корыта:"Соколовым не страшно - они на корыте спасутся!" Но все обошлось, в пароход не попали.
...В Саратове нас встретила первая партия эвакуированных архивных работников, тех, что уехали в летней одежде. Им говорили, что война кончится через два-три месяца, чтобы зимних вещей они не брали и не устраивали паники.
Началась новая жизнь в незнакомом Саратове. Картонные коробки, в которых лежала вся история России, были сложены в здании церкви, Покровском соборе, находящемся напротив Саратовского краеведческого музея. В самом же музее разместилось учреждение архива, где работали архивисты. Мама обрабатывала фонд князей Голицыных и нашла в бумагах документ, считавшийся утерянным в войну 1812 года. Тогда архив тоже вывозился, только на лошадях, и много документов было в россыпи. Поселили нас на Покровской улице, которая начиналась от Покровского собора, шла вдоль Волги и заканчивалась Саратовской тюрьмой, расположившейся совсем рядом.
Я пошла в школу, в первый класс, с опозданием на два месяца. Наступила зима, и Саратов стал белым от снега. Начался новый 1942 год. Я очень любила гулять одна по пустынному зимнему берегу Волги. Я ходила сюда думать о папе. Как он? Где? Ведь зима... Холодно ему, наверное... Мама говорит, он был в кителе с золотыми нашивками на рукавах, когда его арестовали. Холодно ему, наверное, в кителе... Когда его уводили, он сказал маме:"Произошло какое-то недоразумение страшное. Я скоро вернусь". Но вот прошел уже год и восемь месяцев, а папы все нет... и вещи все его теплые мама в Саратов привезла. Мы его все время ждем и ничего из его вещей не продали, кроме того ремня. Свою одежду мама продает, а папину бережет. Говорит:"Папа вернется, ему будет во что одеться".
А теперь и дядя Миша исчез... Ему тоже, наверное, холодно... ведь зима. Его пишущую машинку мы привезли в Саратов, и теперь на ней печатает двумя пальцами мой брат Володя. Он теперь, как и дядя Миша, стал сочинять и сочинил повесть "Елена Египетская"... А где же дядя Миша? Его тоже арестовали, и он теперь тоже там, где обрываются все дороги и тропинки, и он тоже оттуда никак не может выбраться... Однажды, когда мама была на работе, ей сказали, что ее спрашивает какой-то мужчина и говорит, что он ее муж.
Вход в архив был по пропускам. В вестибюле стоял вооруженный вахтер, и посторонних не пропускали. Архивные работники занимали второй этаж музея.
Мама побежала вниз по мраморной лестнице. Пока она бежала, осмотрела вестибюль... сердце ее упало. Папы там не было... Только около лестницы стоял какой-то старый, странный, худой, заросший человек в потрепанном ватнике и с фанерным чемоданчиком. Мама смотрела мимо него, ища тазами молодого, красивого, полного жизни папу. Вдруг старик-оборванец шагнул к ней:
- Тоня!
- Коля! - мама обняла этого чужого, старого, оборванного человека, с трудом сознавая, что это ее муж. Сердце ее сжималось от жалости и изумления: как же он изменился!
Вдруг этот человек стал оседать и падать вниз.
Вахтер торопливо подставил ему ступ.
- Ехал с ленинградцами... - это было первое, что сказал отец, - отдавал им свой паек... - он хотел объяснить, почему он не стоит на ногах. - Ехал с ленинградцами, - опять повторил он.
Оказалось, проведя год в Таганской тюрьме, в одиночке, отец не подписал ни одного клеветнического навета на себя. Его обвиняли в организации контрреволюционных мятежей в колхозах, хотя он жил в Москве, работал в Главсевморпути, был талантливым инженером и не имел никакого отношения к сельскому хозяйству.
Началась война. Потребовались военные специалисты, и ему заменили пятьдесят восьмую, политическую, статью статьей за халатность. Дали три года и отправили на Север строить аэродромы, а затем отпустили досрочно, после его многочисленных заявлений с просьбой отправить его на фронт. Перед тем как уехать на фронт, он заехал к нам в Саратов. Но это был уже другой папа. Тот был молодой и красивый, а этот в свои неполных тридцать восемь лет выглядел пятидесятилетним. И только его красивые серые миндалевидные глаза остались прежними.
...Все-таки мой папа выбрался оттуда, где обрываются все дороги и тропинки... А когда ехал к нам, он выходил на станциях и получал по талонам, которые были положены вышедшим из заключения, жидкую кашу. Он ехал с ленинградцами, вывезенными из блокадного голодного Ленинграда, и не мог есть эту кашу один. Он отдавал ее им... Такой у меня был папа.
А потом он уехал на фронт. Вскоре мы получили от него фотографию, где он опять был в военном морском кителе с золотыми нашивками на рукавах.
Я утащила эту фотографию и пошла с ней гулять на Волгу. Я шла по пустому берегу, любовалась папиной фотографией и пела свою любимую песню "Раскинулось море широко"...
Я шла и не знала, что в это время рядом с нашим домом в страшном здании Саратовской тюрьмы умирал после допроса мой любимый дядя Миша. Русский писатель - Михаил Яковлевич Козырев.
Когда мы с братом Володей вернулись из Лихославля, где все лето жили у бабушки, то маленькая комната в нашей двухкомнатной квартире оказалась почему-то запертой. На ее двустворчатой двери висела на веревочке коричневая сургучная печать, и сорвать ее и открыть дверь мама почему-то не разрешала.
Жили мы в старинном доме, в самом центре Москвы, в бывшей гостинице "Славянский базар".
Открыть дверь нам очень хотелось, потому что в той комнате остался деревянный большой линкор моего брата, и его в щелку под дверью было хорошо видно. Я очень часто ложилась под дверью и смотрела в щелку на голубой почти метровый корпус корабля .
Но самое странное, что исчез куда-то папа. В шкафу висел его китель с золотыми нашивками на рукавах, в прихожей висела морская черная шинель, а отца все не было и не было. Наш папа был капитан второго ранга. Мама сказала, что он в командировке. Но по тому, как взрослые говорили об этом, как о чем-то шептались, я поняла, что отец не в командировке. А где? Где папа, если оттуда никак не может приехать домой? По шепоту взрослых я поняла, что он никак не может оттуда выбраться. Я представила массу дорог, тропинок, железнодорожных путей, они все бежали-бежали куда-то вперед... и вдруг обрывались. Там, где они обрывались и откуда никак нельзя было выбраться, вот там и был мой папа. Так я представляла то, о чем говорили взрослые. А как это называется, я не знала. Знала только, что оттуда никак нельзя выбраться... Там же обрывались все дороги.
Теперь у нас не было домашней работницы. Не приезжала к нашему дому легковая машина, черная "эмка", чтобы везти папу на работу. А мне эта машина очень нравилась, потому что я могла смотреться в ее полированную дверцу, как в зеркало, и помещалась там в полный рост. Теперь подолгу я оставалась дома одна. Мама уходила на работу, брат в школу, и я начинала придумывать, чем бы мне заняться... В школу мне предстояло пойти только через год.
Сначала я брала стул и ставила его к стене под репродуктором. Потом влезала на него, моя голова оказывалась на одном уровне с черной тарелкой радио, и я начинала слушать передачи. Особенно я любила сказку о "Звездном мальчике", но песни мне тоже очень нравились. Например, о Щорсе. Стихи и песни о товарище Сталине я тоже очень любила. В них рассказывалось, какой Сталин хороший и как его все любят.
Унас в доме висел портрет товарища Сталина. На руках он держал девочку. Я не завидовала девочке, которую на руках держал сам товарищ Сталин, я завидовала прическе товарища Сталина. Мне казалось, что у него очень красивая челка. У Сталина не было никакой челки, и волосы его были просто зачесаны назад, но мне почему-то казалось, что у него красивая густая челка. У меня тоже была челка, но она закрывала половину лба, а у Сталина был виден весь лоб.
Однажды, прослушав полчаса по радио стихи и песни о Сталине, я взглянула на его портрет и с сожалением поняла, что такой красивой челки у меня никогда не будет... Но тут мой взгляд упал на наш синий абажур, и я тут же решила постричь бахрому абажура так, чтобы у него тоже была челка, как у товарища Сталина.
Я поставила на обеденный стол под абажуром два стула, на них взгромоздила третий и, взяв ножницы, взобралась на эту пирамиду. Я обрезала одну четверть бахромы, и у абажура получилась прическа с челкой. Но у товарища Сталина прическа все равно была лучше... Я осторожно сползла со своего сооружения на пол и посмотрела на абажур. Он стал похож на большую синюю прическу с челкой, но без головы.
Когда мама пришла с работы, ей все это очень не понравилось.
- Я хотела, чтобы у него, как у товарища Сталина, была челка... - оправдывалась я.
Мама расстроенно смотрела на меня и молчала.
И вдруг мне в голову пришла страшная мысль. Ведь все вокруг
- это труды Сталина - и жизнь, и солнце, и радость...
- Мама, - сказала я, - а что будет, если Сталин умрет?
Наступила длинная пауза. Наконец мама четко и раздельно произнесла:
- Больше так никогда не говори.
"Интересно, а я умру или нет?
- подумала я. - Нет. Я-то уж никогда не умру. Когда я вырасту, врачи придумают что-нибудь такое, что никто не будет умирать. И Сталин тоже никогда не умрет".
На другой день, когда я осталась одна дома, ко мне пришли три мои подружки с куклами. Сначала мы просто играли в куклы, а потом решили их вымыть.
Водопровода в квартире не было. Воду мы носили из коридора. Умывальник у нас был старинный, оставшийся от "Славянского базара". Он был похож на комод со спинкой. В "спинку" был вделан железный ящик, куда наливалась вода, а в самом комоде стояло ведро. Открываешь медный краник, вода течет в раковину, а оттуда в ведро. Воду мы в умывальник наливали, а выносить не выносили. Когда мы перемыли всех кукол, то вода протекла на первый этаж в квартиру артиста Буганова. Скандал был невероятный. Под нашей дверью собралась толпа. Жена артиста Буганова привела домоуправа, собрала соседей. Девочки разбежались, а мне Буганов сказал, что приведет милиционера и тот заберет меня. Я выбежала из дому, спряталась в соседнем подъезде и стала ждать маму. Только мама была сильнее всех и даже милиционера. С мамой я никого не боялась. Но пока не пришла мама, меня мог схватить милиционер. Я пряталась в подъезде до вечера. И как же я была счастлива, когда увидела маму, возвращающуюся с работы.
Вскоре в нашем обиходе появилось слово "скупка". Скупка - это магазин-наобо-рот. В магазине отдаешь деньги -и тебе дают вещи, а в скупке отдаешь вещи - и тебе дают деньги. Мы с мамой стали ходить по скупкам. Я не очень обращала внимание на то, что мама относила туда. Мне очень нравилось, что она брала меня с собой. Это было самое интересное в наших походах. Это так замечательно ходить вместе с мамой! А однажды то, что мама принесла, продавец-на-оборот отказался взять.
- Это нам не нужно, - он отодвинул на прилавке какую-то вещь в нашу сторону.
Я взглянула на вещь. Каково же было мое удивление, когда я увидела кожаный широкий отцовский военный ремень с металлической морской пряжкой! Папин ремень отдать чужому в скупку? А как же папа? Это же его ремень!
- Мама, - сказала я удивленно, - это же папин ремень!
Мой голос неожиданно так громко прозвенел, что все вдруг в магазине затихли. А продавец-наоборот посмотрел на меня и сказал маме:
- Ладно, давайте, - он взял ремень и дал маме двадцать пять рублей.
Мы шли домой. Впервые мне вдруг стало тоскливо и грустно оттого, что мы ходим по скупкам и относим туда вещи. Я вдруг поняла, что теперь все в нашей жизни по-другому, теперь наша жизнь стала как будто жизнь-наоборот, и мы теперь не такие, как асе. Мы теперь словно в чем-то всегда виноваты, словно постоянно моем кукол и проливаем воду на соседский потолок.
А вечером к нам пришел мамин старший брат, дядя Миша. Он был единственным, кто к нам приходил после того, как исчез папа. Он принес нам пишущую машинку и сказал, что теперь мама сможет подрабатывать, печатая на машинке, надо ей только научиться печатать. Дядя Миша - это писатель Михаил Яковлевич Козырев. Мы его очень любили и всегда радовались, когда он приходил.
Мы с братом начали рассматривать машинку, а мама в это время рассказала дяде Мише, как я залила соседский потолок.
Он задумчиво посмотрел на меня и сказал:
- Марину надо отправить в Лихос-лавль к маме.
Было решено, что в Лихославль он повезет меня сам.
Моя мама работала и смогла нас проводить только до поезда.
Когда мы подошли к нашему вагону, то у дверей увидели двух солдат с ружьями. Искали спекулянтов продуктами. Открыли наш чемодан... а он полон продуктов: сахар, масло, крупа, колбаса... Солдат начал строго отчитывать моего дядю. И тогда дядя Миша стал дрожащим от волнения своим тихим голосом говорить, что моего отца арестовали, что меня не с кем оставить, что продукты для меня и для бабушки, что он везет меня к ней. Когда дядя Миша говорил, на глазах его блеснули слезы. Так вот, оказывается, как называется то место, где обрываются все дороги и тропинки, то место, откуда нельзя выбраться, то место, где сейчас мой папа. Это называется - арестовали. Красноармеец захлопнул чемодан:
- Так бы и сказали сразу: девочку к бабушке! Проходите!
Продукты у нас не отобрали.
Мы нашли свои места в вагоне, простились с мамой, и поезд тронулся. Я впервые ехала в Лихославль без мамы. Я очень любила дядю Мишу, но все равно было пусто и больно оттого, что мама осталась в Москве, а я еду без нее так далеко...
Я смотрела в темное ночное вагонное окно, видела в нем отражение купе, задумчивый профиль дяди Миши и думала:"Только бы не заплакать". Слезы стояли в глазах, и я боялась оторваться от окна, ведь тогда дядя Миша увидит их. А плакать - это стыдно... Ведь мне уже исполнилось семь лет...
- Там же ничего не видно, - сказал дядя Миша, тоже глядя в черную ночь за окном. - Ложись спать.
Его тут же поддержали все, кто ехал в нашем купе. Он стал устраивать для меня на нижней полке постель. Но я не двигалась и неотрывно смотрела в окно. Мне очень хотелось спать, но я знала, что если я оторву взгляд от окна и встречусь глазами с дядей Мишей, то я заплачу.
Всю зиму 1940/41 года я прожила у бабушки в маленьком деревянном домике в три окна с бревенчатыми стенами, оклеенными газетами, на которых вместо украшений висели вделанные в деревянные рамки похвальные грамоты за отличную учебу Михаила Козырева за все классы Тверского реального училища.
Моя восьмидесятилетняя бабушка очень гордилась этими похвальными грамотами своего сына и очень любила рассказывать мне, как за отличную учебу дядя Миша был награжден медалью и серебряной готовальней при окончании реального училища в Твери.
Весной наше одиночество было прервано. Закончив пятый класс, приехал в Лихославль мой старший брат Владимир, затем привезли двоюродного брата Евгения, а двадцатого июня наконец-то приехала мама.
22 июня мы играли с мальчишками в футбол на нашей зеленой Озерной улице и услышали от прохожих: "Война!"
Мы побежали домой: "Война!"
Мама включила радио. Речь Молотова. Немцы без объявления войны напали на Советский Союз... Находящимся в отпусках прервать отпуск и вернуться на места работы.
Мама уехала в Москву и приехала за нами только в октябре. Работала мама в Центральном государственном архиве древних актов. Архив предстояло вывезти из Москвы. Первая партия ценнейших исторических документов уже была отправлена в Саратов. Мы должны были уехать с последней. Работы в архиве по сбору и упаковке документов было так много, что мама решила и ночевать вместе с нами в архиве.
По вечерам сотрудницы Центрального государственного архива древних актов собирались в комнате, где стояли письменные столы, кипятили чайник и пили чай. После чая меня обычно просили спеть. Меня ставили на стул, чтобы я была отовсюду видна, и я начинала петь. Я исполняла все, что слышала по радио.
Я пела "Все хорошо, прекрасная маркиза, все хорошо, как никогда", "Кукараччу", "Шел отряд по берегу" и, наконец, свою коронную "Раскинулось море широко".
И каждый раз успех был неописуемым. Центральный государственный архив древних актов был в восторге от моих песен.
Как-то утром я заметила, что мама чем-то очень расстроена. Она села за стол и стала что-то писать на белом листке бумаги. Потом встала, взяла исписанный листок и пошла в кабинет начальника архива. Я пошла за ней. После шумного успеха моих концертов мне везде разрешалось ходить.
За столом сидел мужчина в форме НКВД. Он временно замещал настоящего начальника архива, который уехал с первой партией документов.
Мама протянула ему листок:
- Это рапорт. Арестовали моего брата. Писателя Михаила Козырева.
Архив находился в системе НКВД, и если арестовывали кого-либо из членов семьи сотрудников, то те должны были писать об этом рапорт. Мужчина прочитал мамин рапорт, молча сложил его вдвое, затем вчетверо, разорвал на мелкие куски и выбросил в мусорную корзину.
- Больше никому об этом не говорите, - устало сказал он. - У вас муж арестован, а теперь еще брат... вас уволить. Куда вы денетесь с двумя детьми?.. И вообще не верьте, что война кончится через два-три месяца. Она будет длительной, поэтому берите с собой все, что сможете увезти. А главное - зимние вещи возьмите. Вон первую партию в летнем отправили... Все берите. Поезжайте домой и собирайте вещи.
Мама навязала тринадцать узлов. Тринадцатый - огромный узел с корытом. В нем была сложена посуда, когда его поднимали, он звенел, гремел и скрипел на множество голосов.
Пока я пела для сотрудников архива, мой брат Владимир тоже не терял времени даром. Увлекаясь в то время лепкой из пластилина и полярными экспедициями, он по всему зданию архива оставлял свои экспедиции из пластилина - палатки с людьми, которые должны были дождаться нашего возвращения из эвакуации. Мы были уверены, что они нас дождутся, а мы обязательно вернемся в Москву с победой.
Уплывали мы из Москвы на пароходе "Николай Гоголь" с последней партией работников архива 12 или 13 октября. Все наши вещи были свалены на пристани. К нам подошел тот самый новый начальник архива, который разорвал мамин рапорт, и вдруг взял самый огромный и некрасивый узел - корыто. Узел зазвенел и загремел на разные голоса. Мама стала предлагать ему чемодан или узел покрасивее, но он молча с огромным гремящим узлом пошел к трапу и отнес корыто в нашу каюту. Потом пароход отчалил от пристани. Все провожавшие вместе с берегом стали уплывать от нас все дальше и дальше. Остался на берегу и новый начальник архива. Что с ним стало потом, я не знаю, только помню, как мама говорила, что он работал в органах НКВД, проштрафился, и в наказание его отправили к нам в архив.
Ночью немцы бомбили наш пароход. Бомбы падали вокруг, в воду... Никто не спал. Время от времени кто-нибудь острил по поводу нашего корыта:"Соколовым не страшно - они на корыте спасутся!" Но все обошлось, в пароход не попали.
...В Саратове нас встретила первая партия эвакуированных архивных работников, тех, что уехали в летней одежде. Им говорили, что война кончится через два-три месяца, чтобы зимних вещей они не брали и не устраивали паники.
Началась новая жизнь в незнакомом Саратове. Картонные коробки, в которых лежала вся история России, были сложены в здании церкви, Покровском соборе, находящемся напротив Саратовского краеведческого музея. В самом же музее разместилось учреждение архива, где работали архивисты. Мама обрабатывала фонд князей Голицыных и нашла в бумагах документ, считавшийся утерянным в войну 1812 года. Тогда архив тоже вывозился, только на лошадях, и много документов было в россыпи. Поселили нас на Покровской улице, которая начиналась от Покровского собора, шла вдоль Волги и заканчивалась Саратовской тюрьмой, расположившейся совсем рядом.
Я пошла в школу, в первый класс, с опозданием на два месяца. Наступила зима, и Саратов стал белым от снега. Начался новый 1942 год. Я очень любила гулять одна по пустынному зимнему берегу Волги. Я ходила сюда думать о папе. Как он? Где? Ведь зима... Холодно ему, наверное... Мама говорит, он был в кителе с золотыми нашивками на рукавах, когда его арестовали. Холодно ему, наверное, в кителе... Когда его уводили, он сказал маме:"Произошло какое-то недоразумение страшное. Я скоро вернусь". Но вот прошел уже год и восемь месяцев, а папы все нет... и вещи все его теплые мама в Саратов привезла. Мы его все время ждем и ничего из его вещей не продали, кроме того ремня. Свою одежду мама продает, а папину бережет. Говорит:"Папа вернется, ему будет во что одеться".
А теперь и дядя Миша исчез... Ему тоже, наверное, холодно... ведь зима. Его пишущую машинку мы привезли в Саратов, и теперь на ней печатает двумя пальцами мой брат Володя. Он теперь, как и дядя Миша, стал сочинять и сочинил повесть "Елена Египетская"... А где же дядя Миша? Его тоже арестовали, и он теперь тоже там, где обрываются все дороги и тропинки, и он тоже оттуда никак не может выбраться... Однажды, когда мама была на работе, ей сказали, что ее спрашивает какой-то мужчина и говорит, что он ее муж.
Вход в архив был по пропускам. В вестибюле стоял вооруженный вахтер, и посторонних не пропускали. Архивные работники занимали второй этаж музея.
Мама побежала вниз по мраморной лестнице. Пока она бежала, осмотрела вестибюль... сердце ее упало. Папы там не было... Только около лестницы стоял какой-то старый, странный, худой, заросший человек в потрепанном ватнике и с фанерным чемоданчиком. Мама смотрела мимо него, ища тазами молодого, красивого, полного жизни папу. Вдруг старик-оборванец шагнул к ней:
- Тоня!
- Коля! - мама обняла этого чужого, старого, оборванного человека, с трудом сознавая, что это ее муж. Сердце ее сжималось от жалости и изумления: как же он изменился!
Вдруг этот человек стал оседать и падать вниз.
Вахтер торопливо подставил ему ступ.
- Ехал с ленинградцами... - это было первое, что сказал отец, - отдавал им свой паек... - он хотел объяснить, почему он не стоит на ногах. - Ехал с ленинградцами, - опять повторил он.
Оказалось, проведя год в Таганской тюрьме, в одиночке, отец не подписал ни одного клеветнического навета на себя. Его обвиняли в организации контрреволюционных мятежей в колхозах, хотя он жил в Москве, работал в Главсевморпути, был талантливым инженером и не имел никакого отношения к сельскому хозяйству.
Началась война. Потребовались военные специалисты, и ему заменили пятьдесят восьмую, политическую, статью статьей за халатность. Дали три года и отправили на Север строить аэродромы, а затем отпустили досрочно, после его многочисленных заявлений с просьбой отправить его на фронт. Перед тем как уехать на фронт, он заехал к нам в Саратов. Но это был уже другой папа. Тот был молодой и красивый, а этот в свои неполных тридцать восемь лет выглядел пятидесятилетним. И только его красивые серые миндалевидные глаза остались прежними.
...Все-таки мой папа выбрался оттуда, где обрываются все дороги и тропинки... А когда ехал к нам, он выходил на станциях и получал по талонам, которые были положены вышедшим из заключения, жидкую кашу. Он ехал с ленинградцами, вывезенными из блокадного голодного Ленинграда, и не мог есть эту кашу один. Он отдавал ее им... Такой у меня был папа.
А потом он уехал на фронт. Вскоре мы получили от него фотографию, где он опять был в военном морском кителе с золотыми нашивками на рукавах.
Я утащила эту фотографию и пошла с ней гулять на Волгу. Я шла по пустому берегу, любовалась папиной фотографией и пела свою любимую песню "Раскинулось море широко"...
Я шла и не знала, что в это время рядом с нашим домом в страшном здании Саратовской тюрьмы умирал после допроса мой любимый дядя Миша. Русский писатель - Михаил Яковлевич Козырев.
вторник, 22 октября 1996 г.
Приют седоволосых муз - Ада Владимирова
Была ранняя весна начала 20-х годов. Молодой, но уже достаточно известный в столичных литературных кругах сатирик Михаил Козырев вез свою жену, поэтессу Аду Владимирову (26 октября (7 ноября) 1890, Петербург, по другим данным, Александровск Екатеринославской губ. — 25 января 1985, Москва) , к родителям в город Лихославль Тверской области, на родину.
Ада Владимирова (настоящее имя Ивойлова Олимпиада Владимировна) родилась в семье крупного промышленника в городе Александровске Екатеринославской губернии в 1892 году. В русскую литературу Ада Владимирова вошла в 1913 году первым поэтическим сборником "Дали вечерние", удостоившимся лестного отзыва старших символистов.Приезда Ады Владимировой ждали с нетерпением и большим волнением. До станции от дома кузнеца Козырева недалеко, но в апрельскую распутицу туда не так просто добраться... И тогда ради приезда столичной поэтессы, жены своего сына, кузнец Яков Козырев уложил деревянный настил по раскисшей от дождей тропинке, ведущей от дома к вокзалу, на станцию Лихославль. Вспоминает прозаик М.Н.Соколова: "Они сходят с поезда. Все обрадовались, встречают дядю Мишу. Вот Адочка... И вдруг, как назло, пчела - и вокруг тети Ады. А она не может сойти, боится пчелы: "Что это? Что это?" И тогда бабушка ей говорит: "Не бойся, Адочка, это пчелка, она мед дает". "Ме-е-ед - это же жизнь..." - откликнулась Адочка. С трудом ее сняли с поезда".
Ада Владимирова и Михаил Козырев часто и подолгу жили в Лихославле летом. Младшую сестру писателя Ада Владимирова учила французскому языку. Поэтесса много гуляла по окрестностям, собирала огромные букеты полевых цветов в приозерных лугах. После этих долгих среднерусских вечеров у лихославльской Тамбы (местное название дамбы Лихославльского озера) из ее стихов постепенно исчезает то, что так привлекало в них А.Блока, и рождается глубоко русское любование скромной природой - умение довольствоваться малым, что вызвало потом одобрительную реакцию И.Бунина и профессора Розанова. Дебютировав в симферопольском студенческом журнале "Луч" (1906), Ада Владимирова уже в 16 лет широко печаталась в периодических изданиях Харькова и Петрограда. "Дали вечерние" (1913), "Невыпитое сердце" (1918), "Кувшин синевы" (1922), "Стихотворения" (1927), "Ливень" (1928), "Трудная радость" (1930) - сколько поэзии в одних названиях ее поэтических сборников, над многими стихами к которым она работала в Лихославле.
После гибели мужа Аду Владимирову перестают печатать, как жену "врага народа". Она зарабатывает на жизнь литературными переводами Шиллера, Бодлера, Франса, в 50-е много переводит поэтов советских республик. Ее никогда не покидает стремление сохранить память о репрессированном муже, реабилитации которого она добивается. В начале 60-х Ада Владимирова задумала издать, как она говорила, свою последнюю книгу-завещание. Этот поэтический сборник - "Навстречу солнцу" - вышел в свет в 1962 году благодаря поддержке многих именитых поэтов современности. Все, кто был знаком с Адой Владимировой, отмечают ее удивительную жизнестойкость, жизнерадостность. "У меня пуды энергии, я хочу жить...", - часто повторяла она уже в преклонном возрасте.
Ей случилось умереть естественной смертью, не дожив немного до ста лет, в убогом писательском приюте. Память покинула ее несколько раньше: она почти превратилась в растение... Лишь когда на мгновение сознание возвращалось к ней, она своим глубоким нутряным голосом, теми же сильными интонациями, грассируя, повторяла: "Я хочу меда... Мед - это же жизнь, это же энергия. Почему вы не принесли мне меда?.." Быть может, в эти самые мгновения память возвращала ее на 70 лет назад: Лихославль в весеннюю распутицу 20-го года, где так испугала столичную барышню первая пчелка, потревоженная ароматом ее французских духов.
ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ АДЫ ВЛАДИМИРОВОЙ
Вот ширь дохнула трепетно-свежо.
Огнем и гулом дали переполнив...
Нежданный вихрь голубизну разжег
Снопом блистающих, слепящих молний.
И новизною каждый час живет,
И ты, охваченный слепящим светом,
Сам рвешься в новизну, в большой полет,
И ты тогда становишься поэтом.
***
Час ночной тебя встретить готов
Напряженным росистым сверканьем,
И цветов увлажненным дыханьем,
И звучаньем лесных голосов...
Вот плывут, нарастают кругом
Полусонной земли ароматы...
Расплескался волною богатой
Теплых летних ночей водоем.
Погрузись же в молчанье, мой друг,
Окунись в эти свежие волны -
И вздохнешь, новым мужеством полный,
И окрепнешь, и вырастешь вдруг,
И великий сердечный покой
Напоит мощью радостной тело,
И откроется глубь пред тобой
Достижений и замыслов смелых.
***
Небеса по-особому чисты,
По-особому дышит простор:
Нынче ржавое золото листьев
По земле разостлало ковер.
Ветер песню затеял протяжно.
Журавли улетели вчера,
Ночь окутана холодом влажным,
Развернулись длинней вечера...
И такой небывалою лаской
Каждый солнечный луч напоен,
Как старинная русская сказка,
Грустью сдержанной теплится он...
Столько теплого, мягкого света.
Столько строгой во всем чистоты.
Так застенчивым светят приветом
В миг прощанья любимой черты.
***
Опять и опять в бесконечность
Веселое утро глядит,
И радует сна быстротечность
И неба изменчивый вид.
Стоят неподвижно туманы
Над сочной, набухшей землей,
Цветущие майские страны
Они прикрывают собой.
© Кузьмин В. Приют седоволосых муз : поэтесса Ада Владимирова // Тверская жизнь. — 1996. — 22 окт.
вторник, 15 октября 1996 г.
Приют седоволосых муз - Михаил Козырев
"...C удовольствием вспоминаю о днях, проведенных в Лихославле. Там замечательно окрепла. С удовольствием вспоминаю о тебе, о Марине, о Володе... Каждый из вас по-своему мил мне. Сама же ты - мать двух гениальных /подчеркнуто. - В.К./ ребят... Пусть не смущает тебя этот громкий эпитет - это правда и это искренне, это от души. Такую мать особенно уважаешь. И для меня особенно дорого, что эта мать - сестра моего избранника, моего мужа. Это вдвойне дорого... P.S.: Надеюсь, ""Что Вовочка и Марина залетят ко мне в приют седоволосых муз. 12 сентября 1954 года" - эти строки из письма популярной в 20-е годы поэтессы и переводчицы Мы Владимировой. Володя - русский поэт Владимир Соколов, Марина - детский прозаик и публицист, а "избранник" - мастер сатирической прозы, "русский Свифт" Михаил Яковлевич Козырев, сын зажиточного кузнеца станции Лихославль.
Эти строки, написанные в середине века, на его исходе свидетельствуют о людях, объединенных уже не только узами родства, но и связанных общностью непростого словесного ремесла. "Приют седоволосых муз" - теперь и их приют. Не дожил до седин лишь самый старший из них - Михаил Козырев. Но кто не знает испепеляющей силы сталинских лагерей и тюрем, может судить о ней по сединам тех, чье сердце ждало и страдало по сгинувшим в них навсегда.
Судьба сатирика Михаила Козырева /1892-1941/, чей творческий жизненный путь был жестоко оборван "правой кистью" одного из многих следователей, типична для целого ряда самобытных русских писателей, первые литературные опыты которых приходятся на второе десятилетие XX века. Попытки их "возвращения" в официальную литературу предприняли их жены и дети лишь спустя четверть века - в годы оттепели. Но возвращение в литературу не всегда следовало за официальной реабилитацией. Однако многое раскрывалось, становилось понятно, что аресты не были простой случайностью - кто-то покупал себе жизнь, предавая и оговаривая товарищей. М.Н. Соколова, племянница Михаила Козырева, рассказывает: "Тетя Ала считала, что дядю погубил его соавтор по книге "Шоссе Энтузиастов", его настоящая фамилия С...Н. Моему брату поэту Владимиру Соколову об этом же сказал генерал КГБ Ильин, когда он был одним из секретарей Союза писателей. Позже поэтесса Вера Звягинцева хотела познакомить нас с человеком, который сидел в одной камере с дядей Мишей. Он рассказывал, что дядя Миша умер в Саратовской тюрьме после допроса. Когда его уводили на допрос, он сказал: "Наверно, я больше не вернусь...". Его били на допросах.
Часто в бреду он повторял: "Лепешки, лепешки...". "Если останусь жить, я книжку свою назову "Лепешки", - и вспоминал, какие вкусные лепешки пекла бабушка".
Михаил Козырев был реабилитирован в начале 60-х годов. "Володя, молю тебя! По возможности поспеши с подготовкой книги, да и подачу заявления на реабилитацию тоже нельзя откладывать. Свен не должен ничего знать о моих хлопотах", - писала в одной из многих записок Владимиру Соколову Ада Владимирова, надеясь на поддержку Смелякова, Луконина, Лифшица, Сосюры. Книга неопубликованных повестей М.Козырева увидела свет лишь спустя тридцать лет - "Пятое путешествие Лемюэля Гулливера", М., 1991. Но основной пласт творчества писателя - сатирические рассказы и приключенческие романы - до сих пор не доступен современному читателю. В начале 20-х М.Козырев был признанным мастером короткого рассказа в 2-3 страницы машинописного текста. Он постоянно печатался в "Крокодиле", "Красном перце", "Бегемоте", "Смехаче" и в других сатирических журналах и газетах. Множество незамысловатых сюжетов для своих коротких рассказов писатель почерпнул из быта г. Лихославля. Так, например, факт попытки его несостоявшегося переименования в г. Семашкин, в честь наркома медицины, положен в основу рассказа "По-новому".
Хотя книги Михаила Козырева издавались и переиздавались большими тиражами от 3 до 10 тысяч экземпляров (а всего их вышло у него около 30), сегодня некоторых из них нет и в фонде РГБ. Несколько книжек сохранилось в семейных архивах Владимира и Марины Соколовых. Одну из них, книжку "веселых рассказов" "Муравейник" /Москва: Никитинские субботники, 1926/, и открывает рассказ "По-новому".
Михаил Козырев - художник своей эпохи. Он не был мастером характера, но вечны не только сугубо человеческие слабости, постоянны и слабости системы, которую человек создает. В этом убеждаешься сегодня, перечитывая Михаила Козырева.
© Кузьмин В. Приют седоволосых муз: Михаил Козырев // Тверская жизнь. — 1996. — 15 окт.
Эти строки, написанные в середине века, на его исходе свидетельствуют о людях, объединенных уже не только узами родства, но и связанных общностью непростого словесного ремесла. "Приют седоволосых муз" - теперь и их приют. Не дожил до седин лишь самый старший из них - Михаил Козырев. Но кто не знает испепеляющей силы сталинских лагерей и тюрем, может судить о ней по сединам тех, чье сердце ждало и страдало по сгинувшим в них навсегда.
Судьба сатирика Михаила Козырева /1892-1941/, чей творческий жизненный путь был жестоко оборван "правой кистью" одного из многих следователей, типична для целого ряда самобытных русских писателей, первые литературные опыты которых приходятся на второе десятилетие XX века. Попытки их "возвращения" в официальную литературу предприняли их жены и дети лишь спустя четверть века - в годы оттепели. Но возвращение в литературу не всегда следовало за официальной реабилитацией. Однако многое раскрывалось, становилось понятно, что аресты не были простой случайностью - кто-то покупал себе жизнь, предавая и оговаривая товарищей. М.Н. Соколова, племянница Михаила Козырева, рассказывает: "Тетя Ала считала, что дядю погубил его соавтор по книге "Шоссе Энтузиастов", его настоящая фамилия С...Н. Моему брату поэту Владимиру Соколову об этом же сказал генерал КГБ Ильин, когда он был одним из секретарей Союза писателей. Позже поэтесса Вера Звягинцева хотела познакомить нас с человеком, который сидел в одной камере с дядей Мишей. Он рассказывал, что дядя Миша умер в Саратовской тюрьме после допроса. Когда его уводили на допрос, он сказал: "Наверно, я больше не вернусь...". Его били на допросах.
Часто в бреду он повторял: "Лепешки, лепешки...". "Если останусь жить, я книжку свою назову "Лепешки", - и вспоминал, какие вкусные лепешки пекла бабушка".
Михаил Козырев был реабилитирован в начале 60-х годов. "Володя, молю тебя! По возможности поспеши с подготовкой книги, да и подачу заявления на реабилитацию тоже нельзя откладывать. Свен не должен ничего знать о моих хлопотах", - писала в одной из многих записок Владимиру Соколову Ада Владимирова, надеясь на поддержку Смелякова, Луконина, Лифшица, Сосюры. Книга неопубликованных повестей М.Козырева увидела свет лишь спустя тридцать лет - "Пятое путешествие Лемюэля Гулливера", М., 1991. Но основной пласт творчества писателя - сатирические рассказы и приключенческие романы - до сих пор не доступен современному читателю. В начале 20-х М.Козырев был признанным мастером короткого рассказа в 2-3 страницы машинописного текста. Он постоянно печатался в "Крокодиле", "Красном перце", "Бегемоте", "Смехаче" и в других сатирических журналах и газетах. Множество незамысловатых сюжетов для своих коротких рассказов писатель почерпнул из быта г. Лихославля. Так, например, факт попытки его несостоявшегося переименования в г. Семашкин, в честь наркома медицины, положен в основу рассказа "По-новому".
Хотя книги Михаила Козырева издавались и переиздавались большими тиражами от 3 до 10 тысяч экземпляров (а всего их вышло у него около 30), сегодня некоторых из них нет и в фонде РГБ. Несколько книжек сохранилось в семейных архивах Владимира и Марины Соколовых. Одну из них, книжку "веселых рассказов" "Муравейник" /Москва: Никитинские субботники, 1926/, и открывает рассказ "По-новому".
Михаил Козырев - художник своей эпохи. Он не был мастером характера, но вечны не только сугубо человеческие слабости, постоянны и слабости системы, которую человек создает. В этом убеждаешься сегодня, перечитывая Михаила Козырева.
© Кузьмин В. Приют седоволосых муз: Михаил Козырев // Тверская жизнь. — 1996. — 15 окт.
понедельник, 19 июля 1993 г.
Предводитель дворянства – Константин Мошнин
Рощу на горе у Лихославслького озера возле развалин старого усадебного дома в ХХ веке часто называли Мошнинской. Последним владельцем имения, расположенного здесь, был в 1917 году влиятельный дворянин государственный советник Константин Владимирович Мошнин.
12 лет подряд с 1900 года он избирался Предводителем дворянства Новоторжского уезда, среди соперников были представители с известнейшими дворянскими семьями губернии, например, с Бакуниными. Мошнину принадлежало имение «Лихославль», которое он приобрел в первые годы XX века у потомков участника войны 12-го года капитана Сулина. Сулин в начале 10-х годов XIX века первый облюбовал высокую Максимкину гору для постройки имения. Усилиями Мошнина под горой появилось искусственное озеро, водой из которого снабжалась узловая станция Осташкове - Николаевской железной дороги. Озеро это (ему скоро 90 лет), хотя и значительно заросшее, существует и сегодня.
Само имение можно увидеть на почтовой карточке (Лихославль № 5) начала века. Это одноэтажный деревянный дом с флигелем и оранжереей. В округе имения располагалось несколько рощ - дубовая, сосновая, пихтовая. До сегодняшнего дня сохранилась величественная липовая аллея, ряды вековых берез по периметру существовавшей когда-то ограды. У озера были устроены беседки, лодочная пристань с яликами и купальня.
Семья Мошнина была небольшой: двое детей - сын, дочь, с ними жила также его престарелая мать. Интересно, что история близких отношений между дочерью Мошнина и писателем Мих. Козыревым описана последним в книге «Девушка из усадьбы».
Мошнину принадлежали окружающие имение земли соседних сел, в их сельскохозяйственной обработке широко использовалась заграничная техника.
Должность предводителя дворянства предполагала частые отъезды в Торжок на заседания Новоторжского уездного земского собрания. В имении оставалась хозяйка, супруга Мошннна Софья Николаевна. И она, и ее супруг активно занимались благотворительной деятельностью. В частности, Мошнин был попечителем нескольких земских школ и Жериховской, старейшей в Новоторжском уезде земской больницы. С 1913 года попечительницей лихославльской земской школы стала Софья Мошнина. На ее средства были закуплены книги, выписывались журналы для местной библиотеки имени Великой княгини Ольги Николаевны. В 1912 году, когда земство организовало для оканчивающих двухклассные училища детей поездку на экскурсию в Москву, К. В. Мошнин отдельно организовал и оплатил поездку в столицу учеников Лихославльского двухклассного училища.
Благодаря стараниям Мошнина в Лихославле существовал единственный в уезде метеорологический станционный кабинет. Он способствовал выделению земских средств для обустройства станционных улиц, которые были выложены булыжником на 71 версту. Сам Мошнин увлекался разведением фазанов, которые были отмечены похвальным отзывом первой уездной животноводческой выставки, проходившей в Торжке в середине мая1912 года.
В 1918 году Мошнины спешно бежали из Лихославля. Мать Мошнина, которая могла передвигаться только в кресле, осталась здесь с экономкой Анной Ефимовной. Некоторое время она и барыня жили в соседней с имением деревне СтароКарельское. Ключи от имения, оставленные экономке, отобрали на следующий день после побега барина. Ничего о последующей судьбе семьи Мошниных нам неизвестно.
Вскоре в имении появились новые хозяева. Около тридцати оборванцев-коммунаров начинали строить новую жизнь... Сейчас полуразрушенное здание растаскивается на соседние дачные постройки, хотя в середине 80-х годов оно еще существовало почти в первозданном виде.
© Кузьмин В. Предводитель дворянства [о предводителе Новоторжского уездного дворянства К. В. Мошнине] // Тверская Жизнь. 1993, 19 июля.
12 лет подряд с 1900 года он избирался Предводителем дворянства Новоторжского уезда, среди соперников были представители с известнейшими дворянскими семьями губернии, например, с Бакуниными. Мошнину принадлежало имение «Лихославль», которое он приобрел в первые годы XX века у потомков участника войны 12-го года капитана Сулина. Сулин в начале 10-х годов XIX века первый облюбовал высокую Максимкину гору для постройки имения. Усилиями Мошнина под горой появилось искусственное озеро, водой из которого снабжалась узловая станция Осташкове - Николаевской железной дороги. Озеро это (ему скоро 90 лет), хотя и значительно заросшее, существует и сегодня.
Само имение можно увидеть на почтовой карточке (Лихославль № 5) начала века. Это одноэтажный деревянный дом с флигелем и оранжереей. В округе имения располагалось несколько рощ - дубовая, сосновая, пихтовая. До сегодняшнего дня сохранилась величественная липовая аллея, ряды вековых берез по периметру существовавшей когда-то ограды. У озера были устроены беседки, лодочная пристань с яликами и купальня.
Семья Мошнина была небольшой: двое детей - сын, дочь, с ними жила также его престарелая мать. Интересно, что история близких отношений между дочерью Мошнина и писателем Мих. Козыревым описана последним в книге «Девушка из усадьбы».
Мошнину принадлежали окружающие имение земли соседних сел, в их сельскохозяйственной обработке широко использовалась заграничная техника.
Должность предводителя дворянства предполагала частые отъезды в Торжок на заседания Новоторжского уездного земского собрания. В имении оставалась хозяйка, супруга Мошннна Софья Николаевна. И она, и ее супруг активно занимались благотворительной деятельностью. В частности, Мошнин был попечителем нескольких земских школ и Жериховской, старейшей в Новоторжском уезде земской больницы. С 1913 года попечительницей лихославльской земской школы стала Софья Мошнина. На ее средства были закуплены книги, выписывались журналы для местной библиотеки имени Великой княгини Ольги Николаевны. В 1912 году, когда земство организовало для оканчивающих двухклассные училища детей поездку на экскурсию в Москву, К. В. Мошнин отдельно организовал и оплатил поездку в столицу учеников Лихославльского двухклассного училища.
Благодаря стараниям Мошнина в Лихославле существовал единственный в уезде метеорологический станционный кабинет. Он способствовал выделению земских средств для обустройства станционных улиц, которые были выложены булыжником на 71 версту. Сам Мошнин увлекался разведением фазанов, которые были отмечены похвальным отзывом первой уездной животноводческой выставки, проходившей в Торжке в середине мая1912 года.
В 1918 году Мошнины спешно бежали из Лихославля. Мать Мошнина, которая могла передвигаться только в кресле, осталась здесь с экономкой Анной Ефимовной. Некоторое время она и барыня жили в соседней с имением деревне СтароКарельское. Ключи от имения, оставленные экономке, отобрали на следующий день после побега барина. Ничего о последующей судьбе семьи Мошниных нам неизвестно.
Вскоре в имении появились новые хозяева. Около тридцати оборванцев-коммунаров начинали строить новую жизнь... Сейчас полуразрушенное здание растаскивается на соседние дачные постройки, хотя в середине 80-х годов оно еще существовало почти в первозданном виде.
© Кузьмин В. Предводитель дворянства [о предводителе Новоторжского уездного дворянства К. В. Мошнине] // Тверская Жизнь. 1993, 19 июля.
пятница, 12 марта 1993 г.
Сим-сим, откройся!
Первым священником Осташковской Успения божией Матери церкви был Григорий Петрович Смирнов. В 1861 году он окончил богословский курс Тверской Духовной семинарии и получил аттестат первого разряда, с произведением в священники. В 1875 году 30 апреля, как записано в «церковной книге» храма, он был послан законоучителем земской народной школы в деревню Осташково (часть будущего Лихославля) Новоторжского уезда и занимал эту должность до назначения его священником в Осташковскую церковь в 1887 году. За отлично усердную службу он еще в 1879 году был пожалован фиолетовой скуфьею. Занимался Григорий Петрович и общественной деятельностью, состоял долгое время членом Благочиннического совета округа, а перед назначением в Осташковскую церковь был вторично благословлен Святейшим Синодом. Таковы немногочисленные сведения о первом священнике Осташковского храма.
Итак, в 1887 году началон действовать. Закрыт же был через 50 лет. Еели сейчас кто-то гневно вспомнит главного лихославльского безбожника, то будет не совсем прав.
Сами горожане требовали закрыть храм, потому и я упущу его фамилию.
Еще в 1932 году 12 мая группа рабочих строителей обратилась в районную газету «На колхозной стройке» (№ 66) со следующим обращением: «...Мы, группа рабочих-строителей г. Лихославля, предлагаем использовать здание церкви под культурный очаг города, который смог бы действительно обслужить трудящихся города, та незначительная часть населения «верующих» с полным успехом может быть удовлетворена имеющейся поблизости в селе Кава церковью...» Это обращение было приурочено к весенней посевной, проходившей в 1932 году под лозунгом «Против поповской пасхи». РК ВКП(6), РИК и СВБ («Союз воинствующих безбожников») Лихославля рассылали по деревням вот такие указания: «Безбожники должны драться за полный отказ колхозников и единоличников от празднования религиозных праздников... Безбожники должны разъяснить колхозникам и единоличникам классовую сущность и вредительский характер всех поповских наставлений относительно сева...»
Кадры для выполнения постановления были подготовлены заранее. В межрайонном комбинате совхозно-колхозного образования взрослых г.Лихославля уже год работало антирелигиозное отделение с набором 20 человек и сроком обучения 1 год (сравните: льноводное отделение - 6 месяцев, аграрное - 1 год)...
До весны 32-го почти 50 лет на паперть Осташковской церкви поднимался православный люд, еще 50 лет чего там только не было... Кинотеатр, клуб, инкубаторная станция, потом склад, а что делалось в бывшем храме после склада, добрым словом не напишешь.
© Кузьмин В. Сим-сим, откройся! // Тверская Жизнь. 1993, 12 марта.
Итак, в 1887 году началон действовать. Закрыт же был через 50 лет. Еели сейчас кто-то гневно вспомнит главного лихославльского безбожника, то будет не совсем прав.
Сами горожане требовали закрыть храм, потому и я упущу его фамилию.
Еще в 1932 году 12 мая группа рабочих строителей обратилась в районную газету «На колхозной стройке» (№ 66) со следующим обращением: «...Мы, группа рабочих-строителей г. Лихославля, предлагаем использовать здание церкви под культурный очаг города, который смог бы действительно обслужить трудящихся города, та незначительная часть населения «верующих» с полным успехом может быть удовлетворена имеющейся поблизости в селе Кава церковью...» Это обращение было приурочено к весенней посевной, проходившей в 1932 году под лозунгом «Против поповской пасхи». РК ВКП(6), РИК и СВБ («Союз воинствующих безбожников») Лихославля рассылали по деревням вот такие указания: «Безбожники должны драться за полный отказ колхозников и единоличников от празднования религиозных праздников... Безбожники должны разъяснить колхозникам и единоличникам классовую сущность и вредительский характер всех поповских наставлений относительно сева...»
Кадры для выполнения постановления были подготовлены заранее. В межрайонном комбинате совхозно-колхозного образования взрослых г.Лихославля уже год работало антирелигиозное отделение с набором 20 человек и сроком обучения 1 год (сравните: льноводное отделение - 6 месяцев, аграрное - 1 год)...
До весны 32-го почти 50 лет на паперть Осташковской церкви поднимался православный люд, еще 50 лет чего там только не было... Кинотеатр, клуб, инкубаторная станция, потом склад, а что делалось в бывшем храме после склада, добрым словом не напишешь.
© Кузьмин В. Сим-сим, откройся! // Тверская Жизнь. 1993, 12 марта.
суббота, 27 июня 1992 г.
«Вся жизнь оставшаяся... в Вас»
Чем можно удивить тебя, сегодняшний читатель? Что в суете городской жизни успокоит твою растревоженную душу? Может быть, рассказ о далекой любви?.. Любовные письма, как говорил Новалис, «первоисточник вселенского чувства». «Не храните их!» - часто просят влюбленные авторы друг друга. Но их так же больно уничтожать, как и расставаться с самим чувством.
В моих руках провинциальные письма о любви. Их адресат - Евдокия Григорьевна Кондратьева - личность незаурядная... О ней как-то уже писала «Наша жизнь». Она родилась в семье лихославльского станционного мастера. Судя по содержанию около 20 писем, Евдокия была своеобразным центром молодежного лихославльского бомонда начала века. В 1907 - 1908 г. г. в нее были страстно влюблены сразу три человека: сын местного купца Григорий Шалыгин. житель станции Лихославль Ceргей Губанов и станционный солдат из Калашникова Павел Розенталь.
Вот любовные письма двух последних. Это своеобразные выжимки из многих писем, находящихся в архиве Лихославльского музея.
«Милая! Славная! Дусик! Спасибо, спасибо несколько раз, что ты меня не забыла... Дусик! Зачем? Зачем ты желаешь мне счастливого успеха в любви? Любить в Лихославле кого-нибудь без тебя... Нет, некого, нет, нет... Но, а ты-ты любишь и любима, т. е. для меня занята навсегда...
Славная, дорогая Дусик! Я теряюсь в своих заключениях. Что могло значить на станции твое... «может забыться». Шутка это или нет, но я принял эти слова за правду. Прости меня, Дусик, если я ошибся, но почему твои подруги говорят, что я лишний, когда ты о Гришею Шалыгиным. Честное слово, я ничего не понимаю, голова идет кругом. Больше терпения не хватает, чтобы не слышать твой голос. Эти три дня, в которые было отсутствие голоса вашего, я чуть не угодил в «желтый дом». Позвольте мне пробыть с вами хотя бы несколько минут. Я жажду разрешения... позвольте мне сегодня заехать за вами...
Прощай, славная, хорошая Дусик, прощай и не сердись на меня. Всего наилучшего, моя милая, славная, как мне скучно будет там без тебя... Мне довольно того, что я мог видеть тебя хотя бы одну минутку... Прости... Прощай, жизнь! Не могу...
Твой Сер. Губанов».
«Многоуважаемая Евдокия Григорьевна! Что же Вы не хотите ответа написать. По моему мнению, должно не так, если кто мне пишет, я стараюсь как бы поскорее ответ написать, а Вы стараетесь ревновать нашего брата... С тех пор. Как Вы уехали ил Калашникова, во мне находит какая-то скука, каждый день сильнее и сильнее аппетит видеть Вас. Поверьте, до того полюбил Вас, что и говорить не остается, не приходилось любить так никого... Но Вы меня видеть не хотите и даже рады, будете, если я уеду... Но горячая моя любовь к Вам во веки останется и не . изменится ничуть. Так любить никого не придется, верно, что вся жизнь оставшаяся состоит в Вас. Душечка, душечка! Не знал я, что господин Шалыгнн за Вами ухаживает... Так что прощайте навсегда! Гуляйте веселее, уезжаю в Спирово!..
Целую Ваши славненькие ручки!
Павел Хритофорович Розенталь».
В конце скажу, что Евдокия Кондратьева так во всю жизнь и не нашла свою любовь, или ее потеряла...
© Кузьмин В. «Вся жизнь оставшаяся... в Вас» // Наша жизнь (Лихославль). 27 июня 1992 года
вторник, 12 мая 1992 г.
Из Истории Вырецкого прихода
В нашем городском филиале Тверского государственного объединенного музея есть иконы, церковные книги, храмовая утварь, фотографии местного священничества, а также рукопись" «История Вырецкого прихода» (1909 -1911 гг.). Думаю, «История» вызовет интерес у читателей, доставив минуты познавательного чтения, Рукопись разделена мной на две части, сделаны некоторые несущественные сокращения.
Необходимо поблагодарить Е. Г. Мухину, директора филиала ТГОМ, предоставившую эту рукопись для печати.
Вл. КУЗЬМИН, член общественного совета Лихославльского музея
I. ТВЕРЩИНА
Приход села Вырца составляют следующие селения: Вырец, Стречково, Погары, Доманиха, Костюшино, Дивовка, Лежнево, Дойбино. Весь Приход со всеми деревянными постройками, кроме того, называется одним именем Тверщина...
До 1861 года прихожане села Вырца все были крепостными помещиков...«В первое время все прихожане, по преданию, были закрепощены некоему по национальности французу Диву... От Дивовых с течением времени стали отделяться части имения к помещикам других фамилий. Это происходило в тех случаях, когда кто-либо из женщин фамилии Дивовых выходили замуж и ей выделяли часть имения.
При крепостном праве все прихожане, кроме земледелия, занимались производством угля. Этому благоприятствовало, во-первых, то обстоятельство, что в то время в Тверщине было обилие леса и помещики заказывали рубить его, и во вторых, сбывать уголь было удобно, так как в недалеком расстоянии в селах Васильевском и Михайловском (близ Твери) все жители (мужчины и женщины) занимались зимою и летом ковкою разнообразных гвоздей, для чего требовалось очень много угля, который и доставляли исключительно прихожане села Вырца.
При производстве угля крестьянам, свободным от земледелия, большую часть времени приводилось проводить в лесу, даже и ночевать при ямах, в которых жегся уголь. Это обстоятельство послужило причиною того, что тверщинские жители отличались от крестьян соседних деревень грубостью и серостью. Сообразно своему ремеслу и одевались в . кое-какие поволочные кафтаны, крытые белою холстиною. Люди, одетые в такую маркую одежду, покрытые угольною пылью, представляли из себя некрасивую фигуру, к тому, же; лица и руки их тоже пачкались той же пылью. Пишущему сии строки (урождённому села Ивановского Овцыных, Тверского уезда) в детстве часто приходилось видеть картину, как тверщинские накануне воскресения или какого-либо торгового дня обозами тянулись с возами угля в Васильевское и всегда пугали нас люди, сопровождающие возы, перепачканные углем и говорящие особенным выговором на «о».
После крепостного права тверщинским жителям пришлось бросать свое старое старое ремесло. К этому принудило их, во-первых, то, что помещики, наделив их землею, отрезали леса в свое владение, а во-вторых, производство гвоздей в селах Васильевском и Михайловском тоже стало падать, так как гвозди дешевле и лучше стали делать машины. От производства угля прихожанам села Вырца волею-неволею пришлось переходить к "чему-либо другому.
Первый пример нового способа добычи подали крестьяне деревни Доманиха.. Кто-то из них в свободное время вздумал торговать в разном скипидаром. Скипидар до сих пор считает в простом народе полезным медицинским средством от многих болезней, почему торговля скипидаром оказалась очень прибыльно и заманила к этому других предприимчивых людей, так что впоследствии занялись торговлей все из доманихинских. Потянулись к этому прибыльному делу и крестьяне других деревень прихода. С течением времени к скипидару торговцы стали прихватывать другие мелочные товары: иголки, пуговки, замочки, картинки лубочного производства, дешевые книжки и др. И развозят все это... по деревням Новгородской, Псковской, Смоленской губерний и продают с выгодою для себя.
Торговля эта была выгодна особенно, в первое время, когда было мало торгующих и когда покупатели не знали цены настоящей товару. Теперь же, когда размножилось число торгующих, цены на товар пали, но все-таки торговля настолько выгодна, что почти все прихожане, исключая старого и малого, при наступлении зимнего пути отправляется сначала в Москву для покупки товара, а затем на лошадях в уезд на торговлю. При каждом возе товара, отправляются двое - хозяин и работник; товару покупается рублей на 100, 200 и 300. Люди, которые не имеют достаточных средств для покупки товара в Москве, промышляли и промышляют более мелкою торговлей.
С переменою угольного ремесла на торговое, прихожане, по-видимому, окультурились, вместо курных изб настроили чистые дома с резными украшениями, а поволочный кафтан заменили модными пиджаками, но, в сущности, благосостояние не улучшилось, а, скорее, ухудшилось. Прежде, при столь неприглядной обстановке своей жизни, они богаты были и скотом, и полными амбарами хлеба, и у редкого домохозяина не было закопано под полом Кубышки с деньгами, а теперь, когда по наружности они выглядят купцами, пусто у них и на дворе, пусто и в амбаре, голодно и на столе. Кроме того, при торговле, стараясь продать свой товар как можно прибыльнее, торговцы не обходятся без обмана и при этом прибегали, несомненно, и к клятве.
Такое обстоятельство очень вредно отразилось на нравственности вырцовских прихожан. Желание к наживе иногда приводило их к преступным средствам для этого. Так, в половине прошедшего столетия (1862-65 годы) некоторое время между торговцами стала было развиваться очень прибыльная торговля фальшивыми кредитками. Один из них каким-то образом нашел фабрику таких кредиток в местечке Гуслицах Московской губернии, передавал их своим товарищам, и те сбывали из, распространяя для торговли с мелочами. Но это продолжалось недолго и кончилось ссылкою на каторгу шести человек из крестьян деревни Доманиха.
Не так давно стало развиваться между приходами села Вырца малярное дело. Это незамысловатое ремесло оплачивается очень хорошо и заманивает очень многих. В самом деле, подросток, стоящий как работник при сельской работе рублей 30-40 в лето может как маляр заработать от 100 до 160 рублей. Й это дело имеет оборотную сторону: молодые люди, не окрепшие еще нравственно, в Питере или другом каком-либо городе, куда они уезжают для заработков, попадая в среду предаются пьянству и разврату. Много они, может быть, добывают, но немного из добычи попадает в дом. Кроме этого, эти люди уже с небрежением смотрят на земледельческие труды.
© Кузьмин В. Основано новгородцами [об истории с. Вырец Лихославльского р-на] // Наша жизнь. Лихославль, 1992, 12 мая.
среда, 11 марта 1992 г.
«Село у озера Святое»
Автор корреспонденции «Село у озера Святое» В.Беляков утверждает, что село Вырец построили карелы. Это не так. И это, к сожалению, не единственная неточность в заметках названного автора, которые часто публикуются и в лихославльской газете «Наша жизнь». Отдавая должное уважение кропотливому труду В. Белякова, который, будучи на пенсии, посещает отдаленные от райцентра села и деревни, все-таки не могу понять, почему он стремится описать русские села, причем древнейшие, как карельские.
Совсем недавно как карельское им описывалось древнейшее русское село Ильинское. Эту «оплошность» заметил житель Ильинского В. Равин, написав в районную газету. Теперь вот русское село Вырец (или Вырца), возникшее на рубеже XV-XVI веков, названо карельским. Подобные неточности вызывают тревогу, тем более что записки В. Белякова, сотрудника лаборатории ТГУ, как известно, составят основу первого тома энциклопедии «Тверская деревня», замышлявшейся еще доцентом ТГУ В. Виноградовым.
Село Вырец основано не карелами, а новгородцами, которые построили здесь деревянную церковь, разумеется, православную. Этот храм положил начало погосту, только не Вырецкому, а Ладыженскому. Название его, связанное с гидронимом Ладога, принесли с собой новгородцы, позднее воздвигнув церковь в память победы над литовцами. Вырец - столица древней Тверщины, края семи деревень, населенных новгородцами, бежавшими в XtV веке из Новгородского княжества от московских войск. Что же до карел, то в XVII веке они селились на северо-западных землях и не далее реки Кавы, а на востоке от Вырца в селах Никольское и Микшино. На юге же от Вырца располагаются русские села Зайково, Степаново, Пески, Толокново, на севере Тверщину ограничивали болота. Название села Вырца происходит от диалектного «выркать». т. е. иметь странный и неблагозвучный выговор, речь. Дали его погосту жители южнорусских тверских сел, ведь речь новгородцев заметно отличалась от среднерусских говоров. В процессе одной из палатализации, осложняемой северным новгородским цоканьем, «к» в корне изменилось на «ц». Подобное по семантической мотивации название носит столица тверской Карелии - Толмачи. Оно произошло от глагола толмачить (или толмить). Толмачи - устные переводчики с одного языка на другой. В крупных карельских селах жили специально посланные для толмачества люди.
Итак, Вырец (или Вырца) - село русское. Второй храм был воздвигнут здесь в 1682 году (клировая ведомость за 1793 год) во имя Святителя и Чудотворца Николая с приделом во имя пророка Илии. Церковь имела двенадцать икон, две двери и украшалась двумя деревянными главами с крестами. В 1826 году, т. е. в 20-е годы, а не 30-е, как утверждает В. Беляков, церковь «была предана огню». Как свидетельствует легенда, «сам Бог означил место нахождения храма особенным образом, а именно: на этом месте сами собою выросли две березы, в березах этих верующие люди видели некоторую особенность, отличающую их от других берез: каждый лист на них имеет глубокие выемки, напоминающие кресты».
Строительство же ныне существующей и действующей церкви было начато в 1813 году в честь Знамения Божией Матери и закончено в 1823-м. В этот год 30 сентября храм посетил и освятил главный алтарь архиепископ Тверской Преосвященный Иона. Затем в 1825 году были освящены два других престола. В 1883 году церковь закрыли для перестройки, так как в сводах трапезной была обнаружена большая трещина. Через семь лет ремонт был завершен, устроен новый иконостас, который в 1894 году вызолочен на деньги помещиков Дивовых.
Такова вкратце дооктябрьская история русского села Вырец (или Вырца).
Кузьмин В. Карельское ли село? // Тверская Жизнь. 1992, 11 марта.
Совсем недавно как карельское им описывалось древнейшее русское село Ильинское. Эту «оплошность» заметил житель Ильинского В. Равин, написав в районную газету. Теперь вот русское село Вырец (или Вырца), возникшее на рубеже XV-XVI веков, названо карельским. Подобные неточности вызывают тревогу, тем более что записки В. Белякова, сотрудника лаборатории ТГУ, как известно, составят основу первого тома энциклопедии «Тверская деревня», замышлявшейся еще доцентом ТГУ В. Виноградовым.
Село Вырец основано не карелами, а новгородцами, которые построили здесь деревянную церковь, разумеется, православную. Этот храм положил начало погосту, только не Вырецкому, а Ладыженскому. Название его, связанное с гидронимом Ладога, принесли с собой новгородцы, позднее воздвигнув церковь в память победы над литовцами. Вырец - столица древней Тверщины, края семи деревень, населенных новгородцами, бежавшими в XtV веке из Новгородского княжества от московских войск. Что же до карел, то в XVII веке они селились на северо-западных землях и не далее реки Кавы, а на востоке от Вырца в селах Никольское и Микшино. На юге же от Вырца располагаются русские села Зайково, Степаново, Пески, Толокново, на севере Тверщину ограничивали болота. Название села Вырца происходит от диалектного «выркать». т. е. иметь странный и неблагозвучный выговор, речь. Дали его погосту жители южнорусских тверских сел, ведь речь новгородцев заметно отличалась от среднерусских говоров. В процессе одной из палатализации, осложняемой северным новгородским цоканьем, «к» в корне изменилось на «ц». Подобное по семантической мотивации название носит столица тверской Карелии - Толмачи. Оно произошло от глагола толмачить (или толмить). Толмачи - устные переводчики с одного языка на другой. В крупных карельских селах жили специально посланные для толмачества люди.
Итак, Вырец (или Вырца) - село русское. Второй храм был воздвигнут здесь в 1682 году (клировая ведомость за 1793 год) во имя Святителя и Чудотворца Николая с приделом во имя пророка Илии. Церковь имела двенадцать икон, две двери и украшалась двумя деревянными главами с крестами. В 1826 году, т. е. в 20-е годы, а не 30-е, как утверждает В. Беляков, церковь «была предана огню». Как свидетельствует легенда, «сам Бог означил место нахождения храма особенным образом, а именно: на этом месте сами собою выросли две березы, в березах этих верующие люди видели некоторую особенность, отличающую их от других берез: каждый лист на них имеет глубокие выемки, напоминающие кресты».
Строительство же ныне существующей и действующей церкви было начато в 1813 году в честь Знамения Божией Матери и закончено в 1823-м. В этот год 30 сентября храм посетил и освятил главный алтарь архиепископ Тверской Преосвященный Иона. Затем в 1825 году были освящены два других престола. В 1883 году церковь закрыли для перестройки, так как в сводах трапезной была обнаружена большая трещина. Через семь лет ремонт был завершен, устроен новый иконостас, который в 1894 году вызолочен на деньги помещиков Дивовых.
Такова вкратце дооктябрьская история русского села Вырец (или Вырца).
Кузьмин В. Карельское ли село? // Тверская Жизнь. 1992, 11 марта.
Подписаться на:
Сообщения (Atom)