вторник, 28 декабря 1999 г.

Под бег стихов

Пономарев Л. Времена года. Кашин, 1997, 76 с., 300 экз., без
ISBN.

Пономарев Л. Река времени. Кашин, 1998, 88 с., 250 экз., без
ISBN.
Сборники стихотворений Леонида Пономарева (всего у него вышли четыре книги) изданы более чем скромно в Кашинской типографии. У одного из них нет ни титула, ни оглавления, впрочем, и многие другие полиграфические признаки книги отсутствуют.

Стихи и поэзия - далеко не одно и то же. "Сердце не поёт...", - предъявлял претензии русской поэзии "серебряного века" философ Иван Ильин. А если сердце стучит - все сильнее и сильнее на беговой дорожке... Так, с одной стороны, нелегко, можно сказать, трудно - с потом, на спортивной марафонской дистанции рождаются стихи Леонида Пономарева - учителя кашинской школы. Сразу же скажем - слабые строки, технически бессильные, часто с грубыми ошибками и неточностями - стилистическими, понятийными, грамматическими. О чем они?.. В буквальном смысле о горизонтах, открывающихся зрению бегуна, но как велики могут быть эти горизонты...

На Калининградском марафоне

В сутолоке старта увидал -

В небольшой и обозримой зоне

С нами парень молодой бежал.

Он бежал со всеми и пытался

Покорить, как все, длиннющий круг.

Но одним от всех от отличался,

Тем, что был он без обеих рук...

Впрочем, эта неудачно рифмованная проза очень чутко откликается на множество внешне непримечательных жизненных фактов и ситуаций.

Слишком много у Леонида Пономарева написано о природе и слишком однообразно. "Желтые цветочки - подарки теплых дней", "готовы распуститься почки", "птичий звон все громче и дружней", далее в таком же роде о ручейках, клинах журавлей, майском дожде и грозах, еловых лапках, под снегом искрящихся, серых осенних полях. И уж очень грешит автор повторами - верный признак графомании. Но все же... Что-то едва меняется в четвертой по счету книжке Пономарева - "Река времени", хотя набор аксессуаров среднерусской природы все тот же и автору никак не надоест - "Журавли", "Осенние приметы", "Грач", "Одинокая ель".

Березовая наша Русь,

Родные русские картины!

Гляжу - никак не нагляжусь

На те пригорки и равнины...

Нет, все-таки всякому самолюбованию должен быть предел! "Поэта далеко заводит речь", но как далеко заводит человека марафонская дистанция... Начинается неудержимый бег стихов, который когда-нибудь надо преодолеть. Быть может, на время заменить его ямбами и хореями той самой "серебряной" поэзии, которую так недолюбливал профессор Ильин.

© Владимир Кузьмин.

пятница, 24 декабря 1999 г.

Археологи современности

Какие только области жизни не пыталась в прошлом регулировать советская власть, и, кстати, не без значительного успеха. Чему бы, вы думали, было посвящено одно из первых постановлений ЦК РКП (б) от 1924 года? ...Библиографии. В соответствии с замыслами деятелей коммунистического агитпропа повсеместно должны были быть созданы библиографические отделы, которые бы "давали читателю не случайные отзывы, а систематическое руководство в выборе книг".

Действительно, современные школьники и учителя, студенты и ученые, домохозяйки и их затейники-строители мужья, несмотря на существование Интернет, электронных поисковых систем и каталогов, могут позавидовать своим предшественникам, которые запросто обнаруживали в переполненных книгохранилищах и архивах то, что им нужно, именно благодаря труду отечественных библиографов. Их бдительное око тщательно отслеживало даже самые незначительные упоминания о тогда еще Калининской области в центральных и местных изданиях.

Ветер перемен в начале девяностых прервал и, кажется, безмятежное существование библиографических отделов в библиотеках. Особенно не повезло краеведению. Так с 1992 года в областной библиотеке имени М. Горького перестали подвергать библиографическому описанию все районные издания. Впрочем, недавно лед, наконец, тронулся...

Год назад, 23 ноября 1998 года, в "Горьковке" двери для читателей открыл Краеведческий информационный центр, который возглавила Надежда Федулаева. Целей ставили перед собой несколько. Во-первых - возродить и сохранить традиции библиографического краеведения, а, во-вторых - начать серьезную научно-исследовательскую работу и усилить информационное направление деятельности. Центр предназначен не только для читателей областной научной универсальной библиотеки. Это одновременно и своеобразная лаборатория, координационный центр, который объединяет усилия всей библиотечной системы области для создания современных библиографических информационных баз по различным темам жизнедеятельности нашего тверского региона. Причем, очень важно, что эта информация должна быть общедоступной и представленной на самых современных носителях. Речь идет о компакт-дисках и интерактивных базах данных в Интернет.

Уже сейчас областная библиотека осуществляет быстрый обмен информацией между любыми организациями посредством электронной связи. Не говоря уже о том, что именно сотрудники центра работают над несколькими проектами в рамках различных грантов, полученных библиотекой в последние годы. Результат - четыре справочника, которые были подготовлены за первый год. Это каталоги "Тверская книга - 98", "Тверские краеведы, ХХ век", "Календарь тверских памятных дат, 1999, 2000" и библиографический указатель "Спиридон Дмитриевич Дрожжин" (Тверь, 1998). Выход последнего справочника подтвердил серьезный научный уровень подготовки сотрудников центра.

Сейчас в составе Краеведческого информационного центра трудятся шесть библиографов, сотрудник депозитария, работающий непосредственно с фондом книг, и библиотекарь, обслуживающий читателей. "Наша задача максимально широко представить в библиотеке весь спектр региональной периодики, - говорит Надежда Федулаева. - "У нас сейчас сложился тесный контакт со школьным краведческим клубом "Твереведы" в Заволжском районе Твери, мы провели несколько совместных занятий, помогаем им в создании исследования, которое будет представлено на конкурс краеведческих работ о тверской истории. В дальнейшем мы намерены начать вместе с "Твереведами" интересную образовательную программу. Будем публиковать лучшие исследовательские проекты юных краеведов".

Помимо работы с молодежью, повседневная рутинная деятельность сотрудников Краеведческого центра складывается из тщательного просмотра большого количества информационных источников региона. А только газет и журналов в Тверской области выходит свыше ста, книг издается в год около 500 наименований. И в этих непроходимых даже для самого усидчивого и любопытного читателя литературных "джунглях" с легкостью ориентируются шесть дам под руководством Надежды Федулаевой. И нет никаких непреодолимых проблем для этих очаровательных археологов современности.

© Владимир Кузьмин, 1999

среда, 22 декабря 1999 г.

Озеро Алоль

Кириллов В. Я. Озеро Алоль: рассказы. Тверь: ТОКЖИ, 1999. 112 с., 500 экз., ISBN
5-85457-151-х.

Кажется, что рассказ - жанр легкий и сложный одновременно. Но границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и не затертое жанровое определение - новелла. И четырнадцать рассказов прозаика Валерия Кириллова, собранные под одной обложкой в сборнике "Озеро Алоль", хочется называть именно так - новеллами. В коротком жанре Кириллов работает уже давно и на книжной полке да, вероятно, и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении новой книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани. И это автору удалось - а значит, действительно, за долгую писательскую карьеру уже создано то, что можно взять и прочитать заново, не взирая на политическую и обыкновенную погоду за окном.
Но сами рассказы, особенно из новых, что вошли в книгу, проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды - в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). Их герой - человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной - опору, на которую, кажется, еще можно надеяться.
"Озеро Алоль" - новелла, вероятно не случайно давшая название сборнику, наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких - жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...
" - Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... - лепетала Аннушка. -Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...
Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".
Красивый и емкий образ - "озеро Алоль"... - пришел в новеллу Валерия Кириллова буквально - из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней - жизнью - и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Кириллова совершенно лишена сложных - недоступных сиюминутному читательскому восприятию - стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое - на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.
В короткой прозе Валерия Кириллова, даже в том случае, когда кажется, что все оборвалось и кончилось, тризна не одерживает победы над жизнью, которая, вопреки всему, берет свое.
И язык - точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации, пришедший от современных русских деревенщиков и почвенников прошлого века, но используемый с учетом поэтики короткого рассказа.
Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. ...И вот только тогда жизнь перетекает в слово.

© Кузьмин В. Прожитые слова Валерия Кириллова [рецензия, В. Кириллов «Озеро Алоль», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 22 сент.

Прожитые слова Валерия Кириллова

Кириллов В. Я. Озеро Алоль: рассказы. Тверь: ТОКЖИ, 1999. 112 с., 500 экз., ISBN 5-85457-151-х.

Кажется, что рассказ - жанр легкий и сложный одновременно. Но границы его настолько широки, что иной автор назовет рассказом и недописанную второпях повесть, и конспект романа. Есть более точное и не затертое жанровое определение - новелла. И четырнадцать рассказов прозаика Валерия Кириллова, собранные под одной обложкой в сборнике "Озеро Алоль", хочется называть именно так - новеллами. В коротком жанре Кириллов работает уже давно и на книжной полке да, вероятно, и в рабочем столе накопилось достаточно материала, чтобы к отбору его подойти критически и тщательно, дабы на всем протяжении новой книжки владеть вниманием читателя, не выпуская его из напряженной повествовательной ткани. И это автору удалось - а значит, действительно, за долгую писательскую карьеру уже создано то, что можно взять и прочитать заново, не взирая на политическую и обыкновенную погоду за окном.
Но сами рассказы, особенно из новых, что вошли в книгу, проникнуты отчетливым настроением разыгравшейся непогоды - в душе и в мыслях, в сердце и в быту, в родном городе, в селе и во всей стране России ("Озеро Алоль", "Забойщик Кузьмин", "Дед-Бед"). Их герой - человек, чутко чувствующий никак не успокаивающееся вокруг ненастье, глубоко переживающий этот странный перелом в жизни, произошедший неожиданно, невесть когда, может быть, где-то на заре времени, которое называли перестройкой. Новое и чуждое ворвалось в его повседневное существование, сметая прежние представления о жизни, разрушая даже прошлое, то единственное, что осталось за спиной - опору, на которую, кажется, еще можно надеяться.
"Озеро Алоль" - новелла, вероятно не случайно давшая название сборнику, наиболее полно и точно воплотила в себе все сложное пересечение этих состояний в образе Василия Панюхина. Гложет его сердце безысходность и непонимание происходящего, затаилась в самой глубине души незлобивая обида и завела в тупик удавки. И не только из обожженного несправедливостью сердца идет это физическое разрушение, но уже и от самых близких - жены его, надорвавшей и душу и тело в "немереных аппетитах" фермерши. Что же соединит, успокоит оголенных нервы человеческих переживаний? Озеро Алоль...
" - Я вспомнила... Двадцать три года... Летом, в июле... Озеро Алоль... - лепетала Аннушка. -Помнишь в ту ночь кукушку... Наврала кукушка, Вась, все у нас будет хорошо, золотце мое...
Необъемное чувство вины перед Анной ужалило Панюхина. Он вспомнил все и беззвучно заплакал".
Красивый и емкий образ - "озеро Алоль"... - пришел в новеллу Валерия Кириллова буквально - из самой действительности и превратился в символ. А что, кроме символов, может соединить, спаять разорванные нити человеческой жизни в единое полотно? Что может связать с ней - жизнью - и сам этот досконально продуманный на уровне архитектоники текст? При этом поэтика Кириллова совершенно лишена сложных - недоступных сиюминутному читательскому восприятию - стилевых поворотов и в языке, и в содержании. Легкий, прозрачный смысловой пуант проходит через весь текст, удерживает внимание читателя и раскрывается у его порога... И обычный поход за грибами незаметно оборачивается путешествием в свое прошлое - на малую родину ("Свяков из Бужумбуры"). И уже другое озеро за мутным окном в рассказе "Михалыч" как символ всей жизни, ушедшей, и свободы вырвет человека у смерти.
В короткой прозе Валерия Кириллова, даже в том случае, когда кажется, что все оборвалось и кончилось, тризна не одерживает победы над жизнью, которая, вопреки всему, берет свое.
И язык - точный, лишенный излишеств, тот, что называют народным, но без примитивной стилизации, пришедший от современных русских деревенщиков и почвенников прошлого века, но используемый с учетом поэтики короткого рассказа.
Есть у слова особая власть... Но не тогда, когда оно без малейшего творческого напряжения украдено у самой жизни. Тогда время течет, а с ним тает и власть слова... Слово должно быть прожито, как и сама настоящая жизнь. ...И вот только тогда жизнь перетекает в слово.

Кузьмин В. Прожитые слова Валерия Кириллова [рецензия, В. Кириллов «Озеро Алоль», Тверь, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 22 сент.

четверг, 16 декабря 1999 г.

По следам поручика Ржевского

Кондратьев О. А. Поручик Ржевский и другие. Ржев, 1999, 106 с., 1000 экз., ISBN 5-86871-028-2

За последние несколько лет Ржев стал одним из центров тверского книгоиздания и серьезно соперничает с ТОКЖИ - по количеству и качеству литературы, не только художественной, но и краеведческой...

Краеведческие труды, как правило, вызывают бурю споров и дискуссий: что и как автор сумел показать и отразить в своих сочинениях, а что ускользнуло от его въедливого взгляда или было истолковано превратно. ...Конечно, мы, тверитяне, - все считаем себя знатоками тверской истории - даже если минувшее отдалено от нас толщей веков, а ежели десятилетий, то уж в этом случае едва ли не всякий из нас норовит дописать и переписать удачливого современника. Но при всех многочисленных спорах мало кому из тверских историков за последние года удавалось написать такой труд, который бы - по простоте своего языка, прозрачности мыслей автора и занимательности темы - оказался бы столь интересен, как небольшая книга Олега Кондратьева - "Поручик Ржевский и другие". Отметим, что, как нам кажется, выход этой брошюры - есть свидетельство возвращения к подлинной краеведческой публицистике, результат которой будет востребован широким кругом читателей разных возрастов.

Как вы уже догадались книга Олега Кондратьева о том самом поручике Ржевском - герое бесконечного числа анекдотических историй, одном из самых ярких персонажей народной маргинальной культуры. ...Но и не только, как мы узнаем из этого небольшого, но до предела насыщенного разнообразной информацией исследования. Причем, нужно заметить, что каких-то безумно редких и малодоступных источников (вроде архивных описей...) Кондратьев совершенно не использует, оперируя широко известными материалами средств массовой информации, библиотек, кино, телевидения - те факты, мимо которых многие прошли в жизни не однажды, но не смогли соединить их вместе...

Так, например, совершенно выпал из поля зрения тот факт, что героя знаменитой "Гусарской баллады" Эльдара Рязанова звали как раз поручик Ржевский... Оказывается, что в основу "...Баллады" положен водевиль Александра Гладкова "Давным-давно" (1941). Не преминул Олег Кондратьев вспомнить и знаменитую кавалеристку Надежду Дурову, записки которой высоко оценил еще Александр Пушкин... При чем тут Дурова? - спросите вы... А при том же, при чем, например, Денис Давыдов... Кондратьев справедливо ищет истоки образа любимого народом героя анекдотов поручика Ржевского в недалекой героической истории России - войне 1812 года. ...И что особенно приятно находит среди них ржевитянина - генерала Александра Сеславина.

Впрочем, есть в книге и более глубокие исторические аллюзии - в главке "Род Ржевских: из тысячилетия в тысячилетие"... Простим автору смелое, но не ему первому принадлежащее предположение (скорее пожелание) того, что Пушкин (некогда так же, как оказывается, воспевший род Ржевских) бывал во Ржеве. Тем более, что профессор М. Строганов в "Двух старицких осенях Пушкина" (Тверь, 1999) уже успел заочно с ним поспорить, следуя более строгой научной логике...

Вообще, удивительным образом в небольшой брошюре под пером краеведа соединяется множество разнородных эпох и фактов - прошлое (историческое) и настоящее в легком задиристом анекдоте про поручика Ржевского. Книжка эта, написанная в увлекательной форме, даст всякому читателю информации более, чем любой учебник истории. ...Информации, с которой почему-то не хочется расставаться и после последней прочитанной страницы. Наверное, вечный в народной мифологии "поручик Ржевский", вытравленный из официальной истории маргинальный герой, был той недостающей частью нашей истории, - частью, которая может скрепить ее в единое целое. Ведь ни кто иной, как именно он - поручик Ржевский - все это видел, все это слышал тогда, еще без нас, тогда - "...давным давно, давным давно, давным давно".

© Кузьмин В. По следам поручика Ржевского [рецензия, О. Кондратьев «Поручик Ржевский и другие», Ржев, 1999] // Тверская Жизнь. 1999, 16 дек.

воскресенье, 12 декабря 1999 г.

Издано в Смоленске

Коробова Анна. Узел времени: стихи. Смоленск, 1998. 104 стр., 172 экз., без ISBN.

С первой строки первого сборника смоленской поэтессы Анны Коробовой мне в голову пришло такое явление, как «сетература» – литература в Internet. Я словно загрузил браузером какую-нибудь «Тенету» (главный литературный конкурс в русской сети Internet) или «Вавилон», или, наконец, просто чью-то домашнюю страницу с подборкой семейного литературного творчества. Первые впечатления меня не обманули: уже на пятом стихотворении я столкнулся с характерным для сети жанром хокку, а чуть позже и с семейными фотографиями, украсившими центральную часть книги. Итак – сетература, что значит – сам пишу, сам издаю.., так и рвется продолжить – сам читаю, но... Но, как узкое пространство сетевой литературы несколько лет назад было разорвано первыми книжками издательства А. Житинского, так и провинциальное литературное полотно уже давно хаотически заполняется совершенно никому незнакомыми вензелями и криптонимами. На них все чаще приходится обращать внимание и провинциальной критике, - тем более, если это имя привлекает внимание такого поэта, как Виктор Смирнов – автор предисловия к сборнику Анны Коробовой.

Стихи Анны Коробовой – смешение жанров, стилей, красок, эмоций. В них отражено упрямое желание определить ускользающий от юного сознанья окружающий мир, детализировать и отобразить в слове его цветовую палитру: «...зелено-мокрый росток», «...тонко-паутинный вечер». В них все еще очень зыбко («Песчаные фигуры садятся у моря...») и неустойчиво: «...мимолетное созданье» (Звезда), «...мимолетный дождь» («Так пустота рождает ложь...»), «...мимолетная страна» («Ты посмотри, как хорошо цветку...»). Все в этих стихах смутно и неопределенно движется, изменяется, мимикрирует: течет ручей, льются человеческие речи.

...Ты, спешивший сказать, что мир – это ноль.

Замечаешь вещей и себя быстротечность.

Имя книги – «Узел времени» – как нельзя точно характеризует эмоциональное состояние ее автора.

Вершится все по кругу суеты:

И день, и ночь, и праведное небо.

Нам на арену нищей красоты

Никто не кинет крошки хлеба.

И одновременно это совершенно странное (для первого поэтического сборника) ощущение того, что «все реки текут», «все проходит». Ощущение, которое искренне может прийти к середине, к концу жизни. Его неестественная поспешность дает знать о себе в любом стихотворении книжки. Быть может, объяснение тому находим здесь же.

Безумное количество стержней и ручек

Лежало на столе у болтуна...

Или...–

Пытаясь скрасить будни,

Ты достаешь мольберт и кисть.

А, может быть...

Иногда хлопают двери,

И человек вылетает из потока времени...

...И движенья отражают иные события.

Трудно понять, где ты:

Прошлое это иль будущее столетие?

Все это напоминает скитания молодой птицы, только что вставшей на крыло поэтического созерцания. В этих поэтических полетах еще частенько встречаются технические огрехи, безудержная стихотворная поспешность. Парадоксальность ситуации, которую создала поэтическими средствами Анна Коробова, в том, что этот «узел времени» рано или поздно придется распутывать или рубить. Именно тогда проявится по-настоящему степень и уровень поэтического мастерства высоко оцененной смоленскими корифеями поэтессы. Впрочем, осознание необходимости совершить этот акт – разрубить узел, к ней уже пришло, что и внушает надежду.

Ищи опору не в сердце горящем.

А в камне холодном и вечно молчащем.

Как птицы верны перелетной судьбе,

Так же и мы: наскитавшись, вернемся к себе.

Дорогань Олег. Аисты прилетели: стихи. Смоленск: СМБПХЛ, 1998. 64 стр., 500 экз., ISBN 5-87331-036-х.

«...Аисты прилетели И принесли весну», – эта обычная, на первый взгляд, поэтическая формулировка, давшая имя книге, очень точно передает эмоциональное содержание нового сборника стихов Олега Дороганя. На первый взгляд – потому, что совершенно не обязательно для поэта весна должна нести ощущение радости, сопутствующее оживающей от зимнего мрака земли.

Над озером плачет купава,

Роняя сплетения кос...

...Купава, девчонка-купава!

Мальчишкой несмелым любовь –

О, если бы только ты знала! –

Как тень – по пятам за тобой... (ст. «Купава»).

Если это и радость, то радость обретения нового через ощущение утраты. Купава – весенний первоцвет, свидетельствующий о начале, о созревании лета, как девушка, впервые познавшая в ночь женскую грусть и тоску. Такая прозрачная интимная символика очень характерна стихам Олега Дороганя: «Сердолик», «Жемчужина», «Сирени серебро», «Плес». Их не так много в сборнике, но именно на них держится его архитектоника. Вообще мотив девчонки, девушки, глядящей глазами женщины, повторяясь в сборнике, приобретает новые и новые смыслы.

Знал бы я,

Что из этой

Увенчанной

Неказистыми,

Впрочем, косицами

Укоризненно

Взглянет Женщина,

Слезной кладью

Нагрузит ресницы!.. (ст. «Признание»)

На этой ноте чувства мужчины к женщине с лирическим героем поэзии Дороганя происходят удивительные вещи: оно – чувство – его до предела приземляет, в том смысле, что герой словно сливается с окружающей природой, перетекает в нее («...В серые глаза перетекла Синева отмывшегося неба!») и наоборот.

В сборнике есть стихи и совершенно другого настроения («В Россию!», «Казачья песня», «Я пал – я не сгинул», «Гвардии родоначальник»), которые выдают в авторе кадрового военного. Но профессиональный или политический пафос и в них не заслоняет взгляда поэта, который привязать к бренной земле уже не сможет даже самая страшная реальность (ст. «Небо Богом богато!»). Но и в них очень отчетливо заметно это пограничное – между небом и землей - эмоциональное состояние героя Олега Дороганя.

Все монументы, купола

Вознесены – в полет готовы.

Не отпускает их земля...

Успеть бы, право же, суметь

Войти в корабль остроконечный.

А умереть – так уж взлететь,

Отчалить – путь избравши Млечный.

Книга «Аисты прилетели» вряд ли состоялась бы, если бы автор ее так и не сумел найти точку соприкосновения этих разных миров. И она – точка - находится в очень емком образе «звона», пронизывающего разорванные пространства, в стихотворении «Созвонимся – веками!», завершающем сборник. ...Звона сорока сороков и звона бокалов, расплескивающих вино истины через края, соединяя разных людей – их мысли, их времена.

Сергеев А. Г. Я слышу вьюги песни: стихи. Смоленск: СМБПХЛ, 1998. 48 стр., 500 экз., без ISBN.

Они еще придут за нами,

из черных, скорых «воронков»,

крестясь кровавыми руками,

вставая тихо из гробов...

Эту темную тревожную интонацию стихотворения, адресованного А. Солженицыну, Аркадий Сергеев выдержит до конца сборника, до самой последней строчки. Захватит напряженным ритмом внимание читателя и уже не отпустит, как это может сделать настоящий сильный поэт. Сборник «Я слышу вьюги песни» начинается трудно, нерешительно, словно кто-то мучительно хочет взять первое слово, но что-то его долго останавливает.

Я жду, быть может, кто-нибудь

тоску развеет словом вещим.

Но в ледяной воде по грудь

стою – молчат вокруг зловеще...

В этом кромешном молчании вскоре закономерно возникает просьба о помощи: «...Жутко мне. Я устал. Ноги млеют, кто-нибудь же приди, помоги». Сергеев вообще очень точно подбирает мотивы и настроения, собирает стихи в книгу, не допуская ни одной промашки, ни одного сбоя в стиле и настроении.

...Выйду я на дорогу один.

Но зачем? И назад возвращаюсь...

...Но родное болото уже исчезло под палящим солнцем, и, кажется, что некуда идти.

Горит болото за холмом,

от дыма некуда деваться...

Но дыма этого страшней

огонь. Он в недрах выжег яму.

И если кто пройдет над ней,

то рухнет в ад кромешный

прямо.

Остается один путь – в дорогу: «Слышу я у дороги и проклятья, и стон. Новый век на пороге...». Такой почти эпический ряд из стихов Аркадия Сергеева можно складывать бесконечно, но при этом они вовсе не превращаются в череду последовательных земных пейзажей. Пространство легкой, проложенной по карте дороги чуждо его герою. Его путь лежит через вьюгу, сквозь которую и в которой можно понять многое. Так выявляется библейский смысл названия книги («Я слышу вьюги песни»), заключенный в стремлении к пустынному уединению («Попробуй, останься один, вдали от огней и дороги...»), которое способно подтолкнуть к подлинному пониманию мира («Светла, по правде говоря, и ночка темная бывает...»).

...Я слышу голоса

в другом каком-то мире,

когда не полоса

и каждый раз все шире.

Эта подчеркнутая уединенность автора дает знать о себе на протяжении всего сборника: «Когда я ходил за брусникой, душа моя пела в полях...», «И только мне отрада в мир темный заглянуть...», «Лесная откройся мне тайна...».

Сверхъестественное путешествие лирического героя среди «черной ольхи», «черной черники», «красной калины», «красных сережек костяники» заканчивается неожиданно, как и начиналось («Один стою я на дороге. Метет метель и дико мне...»). Заданные вопросы остаются без ответов («Как рождается вьюга – не знаю...»), но приходит новое ощущение, с которым рано или поздно смиряется настоящий поэт...

Чтоб завтра, как взойдет заря

проснулся бы я с думой новой.

Не надо плыть мне за моря,

а в дружбе с правдой быть суровой.

Но прежде Аркадию Сергееву нужно было стать ПОЭТОМ – нужно было найти в себе мужество прислушаться даже к самому темному голосу, к завыванию злой вьюги.

Макеров (Козюлин) Н.П. Под колесами скорого: роман и повести. Смоленск: Бюро пропаганды художественной литературы, 1998, 112 стр., 3000 экз., ISBN 690-00117-1.

Николай Макеров – тип писателя, возрожденный последним десятилетием русской литературы. Принцип его литературной деятельности заключен в двух местоимениях «сам»: «пишу – о себе, продаю – сам». Наконец, в третьей («Под колесами скорого») созданной таким образом книге закономерно возникает новая тема – пишу о том, как пишу и как продаю. Это уже своеобразная литература о литературе, – но не оттого, что в действительности материала не хватает, а вновь именно и только потому, что она – действительность – единственный источник этого материала. «...Я книгу продаю свою, как жизнь свою», – утверждает автор в эпиграфе. Разумеется, проще строить литературный текст по законам своей собственной жизни, чем жизнь – по законам художественной литературы. Именно этот поэтический прием – «моя жизнь – книга» – и реализуется во всех «литературно-художественных изданиях» Макерова. Графомания – скажите вы, я бы сказал несколько иначе – жизнемания. Таким образом, если вспомнить, из чего складывалась жизнь обыкновенного советского инженера, закончившего «университет марксизма-ленинизма», то легко можно назвать тот набор сюжетных ходов и событий, которые ожидают читателя на страницах повестей Макерова. ...Это «колпак КГБ», многочисленные командировочные романы и, к сожалению, все... Все, потому что эти впечатления как раз возникают уже после чтения текстов Макерова. И только здесь, в восприятии его прозы неискушенным в советской действительности поколением, и начинается, вероятно, хоть какая-то литература. Кого-то может смутить излишняя сексуальная раскрепощенность и откровенность Макерова, описание интимных подробностей взаимоотношений с дамами его «донжуанского списка» («Яблочко от яблоньки»). Впрочем, в рамкам автобиографической стилистики все это выглядит достаточно стройно. В конце концов, это вновь не проблема литературного текста, а сложности личной жизни Макерова. Можно сколько угодно получать удовольствие от иронизирования над подобного рода текстами, которых становится все больше. Но был более здравый смысл в призыве Рене Эскарпи, одного из французских социологов: просто читать такую «литературу», ведь она совсем скоро канет в лету – с той же скоростью, как и сама жизнь ее авторов и читателей.

Макаренков Александр. Когда умирает снег: рассказы, повесть, рисунки. Черноголовка: Богородский печатник, 1997, 184 стр., 500 экз., ISBN 5-89585-0020-4.

Стилистика короткой прозы Александра Макаренкова легко выдает в ее авторе художника и поэта. Густота языка едва расступается, впуская читателя в глубину повествовательного пространства, так, словно у зрителя появляется возможность видеть полотно насквозь – в причудливых наслоениях нервных мазков кисти. Этот пространственный объем технически создается не только благодаря пристальному вниманию к деталям и подробностям. Система координат, формирующая авторский угол зрения, не ограничивается временем и пространством, она столь же многослойна, как картина, написанная маслом. Подчеркнутую изобразительную рефлексию, которой подвержен художник, выдает уже первый образ в рассказе «Зимняя жара», открывающем книгу. «...Начхать – какими духами ты пользуешься. Томная зелень радужки замыкает на себе твой мир. Вижу только его. Внутри – черный кружок зрачка...». Этот твой мир, к тому же, виден не только через ее – героини – глаза, но и через глазницы огромных витрин. Кстати, первый рассказ сразу же дает ответ на вопрос, который можно услышать в названии книги – «Когда умирает снег»: вовсе не весной, а во время «зимней жары». Зимний зной, «Солнце в дожде», «Колька-американец» и т. д. – контрастный изобразительный режим поэтики Макаренкова дает о себе знать не только в названиях его рассказов, но и на обложке книжки, оформленной самим автором. Между цветом и черно-белым миром не может быть полутонов, между ними прочерчена четкая грань. Точно такая же грань проложена между вчера и сегодня, между утром и днем, вечером и ночью, между прошлым и настоящим человеческой жизни.

Макаренков – мастер символического события, кажется, случайного, обыденного, выхваченного из вчерашнего дня, но сквозь которое преломляются десятки ранее прозвучавших в душе вопросов. Художника интересует человек в момент своеобразного эмоционального взрыва, когда, кажется, разум отказывается осмыслять происходящее, и остаются чувства, исключительный по плотности сгусток эмоций. Очень часто это может быть ощущение невозвратной потери («Зимняя жара», «Солнце в дожде») или неверного шага в жизни («Импринтинг», «Сонатина для Минотавра»). Такие эмоции характерны преимущественно лирическим текстам... Не удивительно, что многие рассказы («REQVIEM», «Совершеннолетие», «Путь к огромному синему зайцу», «Ожидание», «А в Варшаве дождь. Грибной» и др.) – это почти эссе, прозаические миниатюры.

Наиболее полно талант Макаренкова-прозаика проявляет себя именно в сверхкратких формах. Когда же он берется за большой рассказ, а то и за повесть («Военкомат»), перо непременно задерживается в многоголосии смыслов повествования. Хотя очень возможно, что это исключительно проблема восприятия – композиции сборника. Вслед за стремительными линиями развития сюжета в короткой прозе, сознание читателя медленно «вязнет» в плотном повестийном событийном ряду. В любом случае рассказы Александра Макаренкова – редкий образец литературы, который хочется беспрестанно перечитывать, открывая в ней новые грани, нанесенные рукой опытного художника.

© Кузьмин В. Издано в Смоленске [рецензии] // Русская провинция. 1999, № 4.

среда, 1 декабря 1999 г.

Диктатура жизни


Соловьев В. "Умом Россию не понять...": сатира, юмор, стихи, проза. Ржев, 1998, 167 с., 1000 экз., ISBN 5-86871-006-1.




"Умом Россию не понять..." - первая и, как считает сам автор, ржевский поэт, сатирик, рассказчик и т. д. Владимир Соловьев, последняя его книга. Жанровые пристрастия Соловьева гораздо шире тех, что обозначены на титуле. Всего жанров восемнадцать - и они старательно перечислены в оглавлении сборника: эпиграммы, эпитафии, басни, пародии, скороговорки, каламбуры...

Владимир Соловьев имеет к литературе отдаленное отношение, он никогда не считал и не считает себя писателем. ...Из биографии: родился в 1936, в войну остался без родителей, вырос в детском доме, окончил несколько институтов, стал профессиональным программистом - были в семидесятые годы нашумевшие станки с ЧПУ. "А что же поэтическое слово? - спросите вы. - Это хобби, мимолетное увлечение...". Наверное, все же нечто большое, если на склоне лет пенсионер со скромным достатком собирает значительную сумму и печатает книгу. Чтобы узнать, зачем это было нужно Владимиру Соловьеву, откроем этот аккуратно изданный сборник его разнообразных сочинений.

"Темы моих стихов и прозы диктовала жизнь - личная моя или жизнь России, жизнь нашей планеты", - признается автор в предисловии. Мы бы сказали, что это просто какая-то "диктатура жизни". Соловьев, действительно, из тех, кому до всего есть дело. ...Правда, не до того, что происходит на Кубе или в Парагвае, а, прежде всего, в родном Ржеве и в крае, очерченном на карте понятием Россия. Таких, как Владимир Соловьев, не любят, иногда считают чудаками: из тех, что частые гости в районной газете. Они все замечают, искренне недоумевают от нашего жизненного непорядка. Они из тех, у кого сердце болит от того, к чему обыватель равнодушен. И, конечно, без здоровой иронии с таким ощущением мира жить невозможно...

...Мы жизнь теперь - иную прочим

Крестьянам нашим и рабочим!

И скоро будет сыт и пьян

Союз рабочих и крестьян!

("Рабоче-крестьянское мыло-мочало".)

И, наверное, самое актуальное - предвыборное...

Голодновато, Боже...

И жмут, и жмут... до хруста...

Но выбирают все же

Не - сытое холуйство.

("1995 год. Выбор",)

И в этом, быть может, самое главное достоинство текстов Владимира Соловьева: они не теряют своей злободневности. На такую поэзию, именно поэзию, есть спрос - и очень большой. Она, как насущный хлеб, ее пережевывают тоннами читатели районных газет. В ней - своеобразная отдушина, возможность печатным словом, часто технически беспомощным, но едким, злым, заклеймить тех, кто, засидевшись на современных Олимпах, отобрал в том числе и право понимать, знать и любить другую - так называемую изящную словесность. Посмотрите, какие злые политические частушки у Владимира Соловьева, словно сошедшие со страниц "Жала" 10-х годов начала века - искрометного альманаха тверского черносотенца Ивана Крылова.

Согнулась Русь Ермошкою

С протянутой ладошкою...

Со смеху все попадали:

Руси подали - падали.

А еще - одностишия, второстишия, каламбуры, стихи-перевертыши и даже пьеса... Другими словами, поэтическими - "Умом Россию не понять...", если у кого-то "мозжечок с ноготок", да к тому же "очередная бесовщина Октября" на носу. Или - "Лучше нету того цвету, // Похвала когда поэту!". Все это тоже принадлежит перу Владимира Соловьева, которого и мы не забыли похвалить. А что в ответ? Ответ услышали "прозой жизни" из его же записных книжек: "Вы называете меня гениальным? - давайте не будем навешивать ярлыки". Конечно, мы согласимся с этой безусловной диктатурой жизни...



© Кузьмин В. Диктатура жизни [рецензия, В. Смирнов «Умом Россию не понять...», Ржев, 1998] // Тверская Жизнь. 1999, 1 дек.